Он настороженно замер. Потом разомкнул объятья, схватил за плечи и тряхнул ее так, что клацнули зубы, болью отозвавшись в затылке. Железные пальцы причиняли боль, его перекошенное яростью лицо приблизилось так, что она видела каждую щетинку на его щеке. Это было страшное лицо. Потом она полетела в декоративные кусты, которые росли вдоль дороги. Ветви их были аккуратно подрезаны секатором и эти свежие срезы вонзились в ее кожу, будто шпаги. Она попыталась подняться, но он сам поставил ее на ноги.
- Говори все! Только не ври мне, - процедил он сквозь зубы.
Губы Иваны дрожали от обиды и боли. Ее никто никогда не бил. Раны, которые она сначала не почувствовала из-за болевого шока, начали саднить.
- Пограничники решили проверить корабль после того, как все уже прошли таможенный контроль. Этого не должно было быть. Ты это сделала? Как? Как ты узнала?
-- Мне больно, - сказала она. - Я ничего не понимаю.
- Не понимаешь? А! Что с тобой говорить! Ты - такая же, как все женщины. Хитрая, изворотливая... - он нецензурно выразился, разжал пальцы и с отвращением отвернулся. На него навалилась дикая усталость.
"Что я должен делать? Что делать? - думал он, - Должен ли я отомстить ей или отпустить? А как же законы клана? Акено - моя сестра. Разве я имею право оставить ее смерть не отмщенной. Она убила себя, чтобы дать мне возможность уйти от преследователей. Она поступила, как герой. Я же веду себя как предатель. Я не могу убить. Не могу поднять на нее руку и не хочу, чтобы это сделал кто-то другой. Но как она узнала о нашем плане?".
Ивана ежилась, потирая ушибленные места, но не убегала. И в этом было какое-то трогательное доверие.
- Я ничего не знаю о пограничниках. Наоборот, я хотела у тебя спросить. Я подумала, что ты передумал делать так, как хотела твоя сестра."
Хан ничего не хотел слушать, он уже вынес вердикт, повернулся к ней спиной и пошел прочь, неожиданно тяжело ступая по выщербленному асфальту. В душе его бушевал ураган, и ночной бриз не мог остудить его пылающий ненавистью разум.
Ивана смотрела, как темнота шаг за шагом поглощает силуэт удаляющегося прочь мужчины. Сейчас, когда ей следовало бы бояться его, ей вдруг стало его безумно жаль. "Он страдает. Боже мой, как его жалко! Смогу ли я вернуться назад в прошлое и спасти эту женщину?"
Ивана крепко зажмурилась, сжала кулаки так, что обкусанные ногти впились в ладони, и напряглась так, будто собиралась сдвинуть товарный вагон. Напрасно. Когда она открыла глаза и с надеждой огляделась, ничего вокруг нее не изменилось. Она также как минуту назад стояла возле мотеля на освещенном китайскими фонариками пятачке. "Я не умею делать ЭТО по собственному желанию. А что если несчастье с Акено случилось, потому что иначе спасти остальных людей было невозможно, и если бы я, пожалев ее, сумела вернуться и спасти ей жизнь, теплоход затонул бы, и люди погибли бы? Хорошо бы менять все по собственному желанию и своему усмотрению, только откуда мне знать: когда, где и какие будут последствия. Если знать конец, то можно менять начало, но откуда мне знать, какое начало приведет к какому концу. Так можно всю жизнь потратить на один несчастный случай и к старости узнать, что в результате все равно случилось несчастье. Я не могу предугадать конец. И я должна пока радоваться тому, что моя способность проявляется тогда, когда я могу хоть что-то поменять к лучшему".
Она прошептала:
- И жизнь неизбежна...
По пути от Находки до Уссурийска Илья был очень словоохотлив - он пытался разговорить своего спутника, чтобы выведать подробности его трагедии. В ночных телевизионных новостях, которые он успел посмотреть до отъезда, скупо сообщили, что рейс был отложен по техническим причинам, телевизионные комментаторы пережевывали вечернюю версию событий, сдабривая ее "неподтвержденными сведениями" о попытке большой контрабанды наркотиков.