Дома Нину ждал сюрприз – у брата были гости, его армейские друзья. И среди них был высокий, широкоплечий, с армейской осанкой парень, которого она никогда ранее не видела. Саркис, ее брат, сразу познакомил сестру с Эриком, его «большим другом», который рано утром приехал из Москвы, а «сам он из Карабаха». И затем на ухо, громким шепотом: «сила-а-ач, бога-а-ач…» Смеясь, мужчины вернулись за стол, и Нина селя рядом с братом и покорно слушалась его. Она присматривала за столом, уносила и приносила посуду, иногда вникала в их разговоры, во всем поддакивала им, но – молча, кивками. Когда вино кончалось, то Саркис шептал сестре: «Ниночка, принеси дедушкино… Ниночка, и сыра…» Когда брат и его друзья пили уже дедушкину шелковичную водку и дымили сигаретам, то громко, почти крича стали обсуждать карабахский вопрос, и Нина старалась согласно теме казаться серьезной. Она не сводила с них взгляда, но особенно тяжело ей было оторвать взгляд от Эрика, который, ей казалось, говорил для нее. «Саркис-джан, никакие разговоры не исправят того, что случилось с нами. Только силой мы вернем все, что у нас отняли. Если они хоть пальцем коснуться еще одного армянина, то не только я, но и ты, и Вардан, и Агас, и Месроп, все мы возьмем ружья и будем биться за нашу честь», – говорил Эрик, поглядывая на Нину, а Нине казалось, что она не слышала ничего разумнее и справедливее, и была тем более рада, когда мужчины дружно запели староармянские патриотические песни. Весь вечер они переглядывались, перемигивались и улыбались друг другу. Нина не проронила ни одного слова за это время, может, потому что не знала, о чем говорить, – зато ее горевшие глаза говорили больше, чем она могла выразить словами.
Ночью Нина постелила всем места для сна, а затем отправилась спать в комнату матери – матери, которую она не помнила. Нина лежала в постели под одеялом, разглядывала две ярко горевшие звезды за окном и перебирала в голове все, что с ней случилось за день: занятия в университете, работу в библиотеке, пробку на дороге, Анаит и ее друзей, странного Роберта, который задавал странные вопросы, а затем свой страх, а затем дом, брата, его друзей, Эрика,
Через неделю Эрик сделал ей предложение, и уже в мае они сыграли свадьбу. Говорят, у жениха было столько денег, что купюры разбрасывались в никуда всю дорогу от дома невесты до ресторана. А летом того же года Нина забеременела и переехала с Эриком в Москву.
Нина стоит в подъезде, роется в сумке, ищет ключи от собственной квартиры – нашла наконец. Дома никого нет. Она проходит мимо гостиной, мимо детской, мимо рабочего кабинета мужа, проходит в спальню, открывает шкаф, вытаскивает тяжелую коробку, а из коробки – ключи. Затем звонит. Рубен выслушивает, уточняет («Какая сумма? Где он? Вика дома? Одна? Ее самочувствие?»), а затем приказывает искать его. Он поедет за ними, как освободится – может, через полтора-два часа, может, позже.
Нина не суетится. Она идет обычным шагом в сторону станции метро «Баррикадная», прикрывая часть лица шарфом. Она стоит на платформе, смотрит себе под ноги, ждет поезд и гадает, где может быть ее сын. В вагоне прямо перед Ниной садится молодая девушка, лет двадцати пяти, с коляской, и Нина рассматривает ее. Девушка одета бедно, рыночно, явно провинциально, но на лице ее нет и следа тревоги, напротив, ее лицо спокойно. Одна ее рука устало лежит на колене и что-то листает на старом телефоне, но другая ее рука крепко, чуть ли не намертво вцепилась в коляску, и от этого лицо Нины вдруг судорожно передергивается.