Кэнта смотрел на эти три простых изображения, и его лицо постепенно просветлело.
— Солнце, меч и волна… — он прошептал. — Это как… девиз. Мой собственный девиз! Спасибо, Дзюн! Ты гений! Ты всё понимаешь без слов!
Он схватил листок и бережно сложил его, чтобы спрятать за пазуху.
— Я сохраню это. Как талисман.
На следующий день Кэнта влетел в канцелярию с сияющим лицом и небольшим, но красивым свертком в руках.
— Держи! — он сунул сверток в руки Дзюнъэя. — Это тебе! В знак благодарности!
Дзюнъэй развернул бумагу. Внутри лежал простой, но качественный танто в деревянных ножнах. Лезвие было хоть и не многослойным, но острым и ухоженным.
— Чтобы перочинным ножиком хоть что-то мог резать, а не только бумагу! — весело пояснил Кэнта. — И… на всякий случай. Мало ли какие еноты ещё водятся в округе.
Дзюнъэй замер, сжимая в руках ножны. Это был не просто подарок. Это был первый подарок не как инструменту, не как исполнителю услуги, а как другу. Тяжесть лжи внезапно стала невыносимой. Этот наивный, искренний жест жёг ему ладони.
Он не мог ничего сказать. Он лишь поднял на Кэнту глаза и медленно, очень почтительно поклонился, прижимая подарок к груди. Это был самый честный жест, который он совершал с момента прибытия в замок.
— Да ладно тебе! — смутился Кэнта, но было видно, что он тронут. — Пусть служит тебе верой и правдой!
Вечером того же дня Кэнта, явно чем-то взволнованный и уже изрядно поддавший сакэ, снова навестил его.
— Слушай, Дзюн, — он обнял его за плечи, пахнущий перебродившим рисом и искренним весельем. — Раз уж мы с тобой братья по оружию, надо отметить! Спой со мной! Ну, знаешь, какую-нибудь боевую песню! Чтобы дух захватывало!
Дзюнъэй лишь уставился на него с абсолютно невозмутимым видом.
— А, ну да, ты же не можешь… — Кэнта хлопнул себя по лбу. — Ладно! Тогда я спою, а ты… а ты подыгрывай жестами! Как актёр в театре Но!
И он, расставив ноги и встав в позу, начал орать хриплым голосом какую-то незамысловатую солдатскую песню о доблести, сакэ и прекрасных дамах.
Дзюнъэй, сохраняя убийственно серьёзное выражение лица, начал ей «аккомпанировать». Он поднимал руки в такт, изображал взмахи мечом, притворно падал на колени в особенно драматичных моментах и даже сделал несколько невероятно нелепых пируэтов, изображая «полёт боевого духа».
Кэнта, увидев это, зашёлся таким хохотом, что едва не поперхнулся.
— Да-да! Вот так! Именно так оно и было! — он хохотал, держась за живот. — О, Дзюн, ты лучше любой песни! Я чуть не помер!
Они привлекли внимание всего этажа. Даже почтенный Дзи проснулся и несколько минут смотрел на них поверх очков, качая головой и бормоча что-то о «новом поколении и его упадке».
Когда Кэнта, наконец, успокоился и ушёл, пообещав «обязательно повторить», Дзюнъэй остался сидеть за своим столом. На губах у него играла чуть заметная улыбка. Она была горькой и сладкой одновременно. Он продавал душу дьяволу, играя в дружбу. Но в тишине своей каморки он признался себе, что какие-то части этой игры ему начали нравиться. И это было самой опасной ловушкой из всех, что ему расставляли.
Сад замка Каи был не просто клочком зелени между каменными стенами. Это был тщательно спланированный микрокосм, где каждое дерево, каждый камень и каждый ручеек несли в себе глубокую философию. Дзюнъэй часто приходил сюда в редкие свободные минуты, чтобы вдохнуть запах влажной земли и хоть ненадолго забыть о духоте канцелярии.
Однажды на закате, проходя по узкой дорожке, ведущей к пруду с карпами, он замер. В центре небольшой площадки, выложенной гладким камнем, стоял старый самурай. Дзюнъэй видел его мельком — это был Соко, один из старейших учителей фехтования, человек-легенда, чьи уроки посещал даже сам Такэда Сингэн в молодости.
Но Соко не тренировался. Он даже не разминался. Он стоял в идеальной, неподвижной боевой стойке, камаэ, и смотрел на цветущую ветвь сливы, склонившуюся над водой. Его глаза были полуприкрыты, лицо абсолютно спокойно. В его неподвижности была такая концентрация и мощь, что казалось, он врос в камень, стал частью сада. Это была не готовность к бою, а медитация. Молитва, обращенная к самой сути воинского пути.
Дзюнъэй, сам того не желая, застыл как вкопанный, завороженный зрелищем. Он видел тысячи стоек, но эта была иной. В ней не было агрессии. Была лишь бесконечная, спокойная сила, как у глубокого океана.
Соко, не открывая глаз, медленно выдохнул.
— Тень за спиной выдаёт тебя, мальчик, — произнёс он тихим, но удивительно ясным голосом. — Даже если ноги не издают ни звука.
Дзюнъэй внутренне сжался. Он был уверен, что подошёл бесшумно.
— Не пугайся, — старый мастер медленно вышел из стойки и повернулся к нему. Его лицо было изборождено морщинами, но глаза горели живым, пронзительным умом. — Я не спрашиваю, почему писец умеет красться как кот. Я лишь констатирую факт. Подойди.
Дзюнъэй, повинуясь, сделал несколько шагов вперёд.
— Ты наблюдал, — сказал Соко. — Видел не просто старика, застывшего в странной позе. Что ты видел?
