Он так и не понял, был ли Соко действительно проницательным старцем, видевшим его насквозь, или просто одиноким стариком, болтающим о высоких материях. Но его подарок сработал. Он напомнил Дзюнъэю о пропасти, через которую он переступал каждый день. И о том, что рано или поздно ему придётся смотреть вниз.
После беседы с Соко Дзюнъэй почувствовал себя как натянутая струна. Каждое слово старого мастера било точно в цель, заставляя его содрогаться от осознания собственной уязвимости. Он стал ещё более осторожным, ещё более замкнутым, пытаясь сжать свою тень до размеров безобидного пятнышка. Но чем сильнее он старался, тем больше проскальзывало наружу его истинное «я» в присутствии Хикари.
Они сидели в её саду, в её любимом уголке, где цветы были посажены не по правилам икебаны, а так, как подсказывало сердце. Вечерний воздух был тёплым и густым, пах дождём, цветами и вскопанной землёй. Хикари что-то рассказывала, а он смотрел на неё, и в этот момент его стены рухнули.
Он был просто счастлив. Безотчётно, безоговорочно. Это чувство было таким новым и таким сильным, что он забыл о бдительности, о легенде, о долге. Он позволил себе просто быть.
— О чём ты думаешь? — спросила она, заметив его задумчивый взгляд.
И он, не фильтруя мысли, ответил жестами, которые она его научила:
«О том, что хочу, чтобы это никогда не кончалось».
И затем, машинально, почти рефлекторно, он провёл пальцем по своему горлу.
Жест был старый, отточенный до автоматизма. Жест клана. Знак, означавший «задание завершено», «конец», «мёртвая точка».
Он замер, осознав ужас своей ошибки. Его кровь похолодела. Он видел, как глаза Хикари расширились от лёгкого испуга и недоумения. Этот резкий, почти агрессивный жест никак не сочетался с только что показанными нежными словами.
Паника, острая и слепая, ударила ему в виски. Он должен был объяснить. Сейчас же.
Его пальцы задрожали. Он начал спешно, почти судорожно, показывать:
«Нет! Не так! Это… это жест моей матери. Она так делала, когда была очень счастлива. Это значит… «полная чаша», «до краёв»».
Это была наглая, отчаянная ложь. Он смотрел на неё, умоляя поверить, и ненавидя себя за этот взгляд.
Хикари смотрела на него, и он видел, как в её глазах борются доверие и лёгкая тень. Она хотела верить. Ей так хотелось верить в этого тихого, загадочного человека, который полностью понимал её.
Она медленно кивнула, и на её губах появилась неуверенная, натянутая улыбка.
«Понятно… странный жест», — ответила она, стараясь сделать вид, что всё в порядке.
Но трещина появилась. Лёгкая, почти невидимая, но он чувствовал её. Доверие, такое хрупкое и такое ценное, было надломлено его же рукой.
Он пытался вернуть лёгкость, жестами рассказывая какую-то нелепую историю про почтенного Дзи и его кота, который утащил у него воблу. Он изображал разъярённого старика и довольного кота, и Хикари смеялась, но смех её был уже не таким беззаботным. Она смотрела на него чуть пристальнее, чуть внимательнее.
Когда он вернулся в свою каморку, его трясло. Он схватил кувшин с водой и вылил его себе на голову, пытаясь очнуться от ступора. Он стоял там, мокрый и жалкий, и смотрел на своё отражение в луже на полу.
«Идиот! Безмозглый, жалкий идиот! — кричал он сам себе. — Ты чуть не погубил всё! Из-за чего? Из-за минутной слабости!»
Он начал отрабатывать жесты. Снова и снова. Он стоял перед воображаемой Хикари и говорил ей жестами о погоде, о еде, о книгах. Он следил за каждым движением своих пальцев, за каждым микровыражением на своём лице. Он должен был быть идеальным. Он должен был быть Дзюном. Безмолвным, простодушным, немножко неуклюжим.
Он ловил себя на том, что даже в одиночестве его тело иногда принимало стойки, слишком собранные и грациозные для писца. Он силой расслаблял плечи, сутулился, нарочно дышал чуть тяжелее.
Это была изматывающая игра в прятки с самим собой. Он выслеживал в себе малейшие проявления Дзюнъэя и безжалостно их подавлял. Он стал своим собственным тюремщиком и заключённым.
Однажды ночью ему приснился сон. Ему снилось, что он стоит перед Мудзюном и отчитывается о проделанной работе. Но вместо слов он говорит с ним на языке жестов Хикари. И Мудзюн смотрит на него с ледяным презрением и жестом, резким и отрывистым, показывает: «Слабак. Предатель».
Он проснулся с криком, зажатым в горле. Его сердце бешено колотилось. Он понял, что больше всего на свете он боится не смерти, а того, что Мудзюн увидит его слабость. Увидит, что его идеальное орудие заржавело и дало трещину.
Утром он встретил Хикари в саду. Она несла поднос с чаем и сладостями. Увидев его, она улыбнулась, но в её глазах всё ещё читалась осторожность.
— Я испекла моти, — сказала она. — Попробуешь?
Он кивнул, делая свою самую глупую и благодарную улыбку. Он взял моти и сделал вид, что не может оторвать от него восторженного взгляда, как будто никогда не видел рисовых лепёшек. Он надул щёки, закатил глаза, изображая блаженство, и заставил себя издать беззвучный смешок.
Хикари рассмеялась, и на этот раз её смех прозвучал искреннее. Тень, казалось, отступила.
