Дзюнъэй опустил голову и, дрожащими руками, подал свою пропускную табличку — искусную подделку, сделанную Косукэ — лучшим мастером клана. Второй стражник, более старший и обрюзгший, взял её, лениво оглядел.
— От управителя замка Камиды? Опять писцов не хватает? — пробурчал он. — Ладно. Обыскать его, Тэцу.
Молодой стражник Тэцу с деловитым видом принялся за работу. Его руки, грубые и сильные, шарили по складкам убогого кимоно, ощупывали пояс, заглянули в котомку с письменными принадлежностями. Дзюнъэй стоял, не дыша, полностью отдав себя на их милость. В его голове пронеслись воспоминания: он мог бы обезвредить их обоих за один удар сердца, используя лишь кисть для письма. Но он был голым, беззащитным. Единственное, что ему нужно было скрыть, было спрятано у всех на виду — его прошлое, его личность. Это было страшнее, чем проносить за пазухой клинок.
Тэцу, обыскивая его, ворчал себе под нос, больше от скуки, чем от подозрительности:
— О, ещё один молчун. Давно не было. Надеюсь, ты пишешь быстрее, чем тот, старенький, а то он уже полгода письмо своей невесте пишет, мы все за него переживаем! Ну, вроде чисто. Проходи.
Он грубо похлопал Дзюнъэя по плечу, указывая на мост. Тот подобрал свою котомку, сжался в комок и зашаркал через мост, к массивным дубовым воротам, увенчанным гербом Тигра.
Он не оглядывался. Он чувствовал на спине взгляды стражников. И тысячи невидимых глаз своего клана, наблюдающих за тем, как их тень делает свой первый шаг в логово потенциального врага. Один неверный шаг, одна проскользнувшая тень былого навыка — и игра будет проиграна, даже не начавшись.
Воздух в замке Каи был иным. Он не был наполнен запахом соснового леса и свободы, как в Долине, или сыростью и страхом, как в пещере. Он был густым, тяжёлым, пропитанным ароматами старой древесины, лака для доспехов, воска для полов и неслышным гулким эхом власти. Дзюнъэй шёл по бесконечным коридорам, следуя за широкой спиной самурая Окубо — того самого, чью желудочную колику он когда-то унял отваром из имбиря.
Окубо, теперь облачённый в соответствующую замку даймё одежду, время от времени оборачивался, с жалостью поглядывая на своего немого спутника.
— Не робей, мальчик, — бурчал он, хотя думал, что тот не слышит. — Работа найдётся для всех. Главное — не попадаться под ноги даймё и его советникам.
Они предстали перед управителем замка, суетливым и важным мужчиной по имени Танака, который пах сандаловым деревом и недовольством. Его кабинет был завален свитками, а сам он выглядел так, будто вот-вот взорвётся от накопившихся дел.
— Кого это ты привёл, Окубо? — буркнул он, даже не поднимая глаз от бумаг.
— Это Дзюн, господин управитель. Сирота из сожжённой деревни. Немой. Но почерк, говорят, что надо.
— Немой? — Танака наконец посмотрел на Дзюнъэя с выражением, будто тот принёс ему дохлую рыбу. — Ещё одна абуза? Мне нужны работники, а не калеки!
— Он переписывать может, — настаивал Окубо. — Вам же как раз жалуются, что писцы не успевают. И господин Мабучи желает, чтобы его приняли.
— Ладно, ладно, — Танака махнул рукой. — Пусть докажет.
Он швырнул в сторону Дзюнъэя обрывок бумаги и кисть. Дзюнъэй подобрал их с подобострастным поклоном. Его пальцы, ещё утром дрожавшие от холода, теперь обхватили кисть с врождённой уверенностью. Он обмакнул её в чернильницу и несколькими быстрыми, точными движениями вывел классическое двустишие о красоте зимней луны. Иероглифы легли на бумагу идеально — изящные, с правильным нажимом и безупречным балансом.
Танака взял листок, и его брови поползли вверх.
— Хм… Действительно… — он пробормотал, сравнивая почерк с каким-то документом на своём столе. — Ладно. Беру. Определи его в третью канцелярию. Пусть переписывает испорченные сыростью списки провизии. С этой работой даже немой справится.
В этот самый момент дверь в кабинет распахнулась. В коридоре за спиной Танаки появились две фигуры. Дзюнъэй узнал их мгновенно, ещё до того, как поднял взгляд. Такэда Сингэн и его тень — адъютант Хосидзима.
Сердце Дзюнъэя замерло, а затем принялось колотиться с такой силой, что ему показалось, его слышно во всей комнате. Он опустил голову ниже, съёжился, стараясь казаться ещё меньше, ещё незаметнее.
Такэда что-то говорил Хосидзиме о новых укреплениях на северной границе. Его взгляд, быстрый и всевидящий, скользнул по кабинету, на секунду задержавшись на новом лице. В его глазах не было узнавания. Было лёгкое, мимолётное любопытство, с которым смотрят на новую деталь интерьера — на новый ковёр или вазу. Взгляд человека, который привык отмечать всё.
Хосидзима, чьи глаза видели всё и сразу, тут же шепнул что-то на ухо даймё, кивнув в сторону Окубо и Дзюнъэя. Вероятно, пересказывал ту же самую легенду о «бедном немом сироте».
Такэда выслушал, кивнул с нейтральной вежливостью и прошёл дальше, даже не замедлив шага. Хосидзима бросил на Дзюнъэя последний, быстрый, аналитический взгляд — холодный, оценивающий, но лишённый подозрения. Просто фиксация факта.
