Это была золотая жила. Беспорядочная, сырая, но невероятно ценная информация. И он не мог её записывать.
Каждую ночь, лёжа на своём татами, он проводил новый ритуал. Он закрывал глаза и вновь прокручивал весь день, как свиток. Голоса, лица, обрывки фраз. Его память, тренированная годами заучивания сложнейших схем проникновения и планов местности, теперь использовалась для запоминания сплетен о плохой еде и жалоб на начальство. Это было одновременно и унизительно, и блестяще.
Он мысленно структурировал услышанное, отсеивая шелуху. Потом, нащупав гвоздь, он делал на своей доске крошечные зарубки. Система была его собственной, понятной только ему: группа коротких насечек — тема (логистика, персонал, безопасность). Длинная черта — важность. Рядом — едва заметная точка, означавшая имя или должность. Его балка постепенно превращалась в шифрованную летопись жизни замка Каи.
Однажды утром в канцелярию ворвался молодой, но важный самурай из личной охраны одного из генералов. Его лицо было багровым от ярости.
— Где тут у вас старший?! — прогремел он, и несколько писцов вздрогнули и уронили кисти.
Из-за своего стола медленно поднялся почтенный Дзи.
— Я слушаю, господин самурай. Чем могу быть полезен?
— Полезен?! — самурай с силой швырнул на стол изящную лакированную заколку для свитков, украшенную перламутром. — Это подарок моей супруги! Была вторая такая же, и она исчезла вчера именно здесь, когда я заходил за докладом! У вас тут воры работают!
В канцелярии повисла мёртвая тишина. Все замерли. Обвинение в воровстве, да ещё и у самурая, могло закончиться не просто увольнением, а отрубанием руки.
— Господин, вы ошибаетесь, — залепетал Дзи, бледнея. — Мои люди… они честные…
— Значит, она сама уползла? Искать! Обыскать всех!
Начался переполох. Писцов заставили встать, обыскивали их жалкие вещи, ворошили столы. Дзюнъэй стоял, опустив голову, изображая испуг. Его собственный стол был чист. Но его глаза, привыкшие замечать незначительные детали, уже провели мгновенный осмотр.
Он заметил, что старший писец, ворчун Митио, ведёт себя неестественно суетливо. Он не смотрел в глаза самураю, а его взгляд раз за разом скользил под его собственный стол, в тёмный угол. И там, почти невидимая, поблёскивала на полу полоска перламутра.
Дзюнъэй понял. Митио, жадный старик, не удержался и стащил безделушку, пока самурай отвлёкся.
Проблема была в том, что Дзюнъэй не мог сказать ни слова. Кричать, указывать пальцем — это нарушило бы всю его легенду. Немой сирота так бы не поступил. Он должен был оставаться жалким и незаметным.
Самурай уже был готов выхватить меч. Напряжение достигло пика.
Дзюнъэй сделал единственное, что мог. Он изобразил приступ внезапного кашля. Он согнулся, закашлялся и, шатаясь, сделал пару неуклюжих шагов в сторону стола Митио. Он нарочно задел свою чернильницу — не до конца, чтобы она не разбилась, а лишь покачнулась, брызнув чернилами на пол. Затем он, якобы пытаясь сохранить равновесие, ухватился за край стола Митио и с грохотом опрокинул на себя стопку чистых листов.
Бумаги разлетелись по полу веером, прикрыв собой украденную заколку, но ровно на секунду показав её самураю.
— Что за неуклюжий дурак! — взревел Митио, но его крик оборвался.
Самурай, обладавший зорким глазом воина, заметил блеск. Он резко оттолкнул Дзюнъэя, отшвырнул бумаги и поднял свою пропажу.
— Ага! — он повернулся к Митио. Его лицо выражало ледяную ярость. — Так это ты, старый хрыч?!
Митио задрожал и упал на колени, начав завывать о помиловании. Его поволокли прочь. Самурай на секунду задержался, чтобы бросить на Дзюнъэя взгляд. Тот сидел на полу среди разбросанной бумаги, вытирая чернила с рукава, с самым глупым и растерянным выражением, какое только мог изобразить.
— Спасибо, что не удержался, болван, — не то с насмешкой, не то с благодарностью бросил самурай и вышел.
В канцелярии воцарилась гробовая тишина. Все переводили взгляд с пустого места Митио на Дзюнъэя, сидящего среди пятен чернил.
Почтенный Дзи первым нарушил молчание.
— Ну что уставились? — он проскрипел. — Видите, что бывает с ворами? А с теми, кто разливает чернила, будет то же самое! Немой, ты всю работу мне испортил! Будешь отмывать пол и переписывать всё заново! И чернила свои, слышишь? Со своего жалования!
Но в его голосе не было прежней злобы. Было что-то похожее на уважение. Все понимали — пусть и случайно, но этот немой уродец только что спас служащих всей третьей канцелярии.
Дзюнъэй лишь кивнул, делая вид, что расстроен. Он собрал бумаги и поплёлся за тряпкой.
Вечером, делая очередную зарубку на своей балке, он добавил новый символ — крошечный кружок с точкой внутри. «Инцидент. Воровство. Разрешено». Он мысленно улыбнулся.
Его уши стали стенами, которые умели слушать. И он по крупицам собирал все их секреты.
