«…их…»
Он замолк, не в силах дописать слово «несчастье».
Хикари нахмурила брови, не отнимая руки. Её пальцы сжались вокруг его, останавливая дрожь.
— Ты не причина, — прошептала она. — Ты лишь… увидел гнилую ветвь и указал на неё садовнику. Ветвь сломали. Но сломал её не ты.
Она не поняла глубины его вины, но угадала её суть. И её прощение, её попытка оправдать его были для него мучительнее любого обвинения.
Внезапно она встала, её лицо озарила решимость.
— Пойдём. Сидеть здесь и грустить — всё равно что пытаться вычерпать море напёрстком.
Он посмотрел на неё с немым вопросом. Куда? Сейчас? Уже почти стемнело.
Она лишь загадочно улыбнулась, накинула на плечи лёгкий плащ и жестом велела ему следовать за собой. Они выскользнули из замка через потайную калитку, известную, казалось, только ей одной, и свернули на узкую тропинку, ведущую вверх, к роще на склоне холма.
Воздух был напоён ароматом влажной земли и ночных цветов. Сверчки устраивали свои бесконечные концерты. Луна, почти полная, заливала всё вокруг серебристым, обманчиво мягким светом.
— Отец говорит, что грусть нужно проветривать, — нарушила тишину Хикари, поднимаясь по тропе с лёгкостью молодой лани. — Иначе она застаивается, как болотная вода, и начинает дурно пахнуть. Так что считай это гигиеной души.
Дзюнъэй невольно усмехнулся. Поэтично и… практично. Типично для неё.
Они вышли на небольшую поляну, с которой открывался вид на спящую долину и освещённые огнями окна замка внизу. Здесь, в отдалении, он казался не грозной цитаделью интриг и страхов, а игрушечным, почти нереальным сооружением из бумаги и света.
Хикари сбросила плащ на сухую траву и села, предлагая ему сделать то же самое.
— Видишь? — она обвела рукой горизонт. — Весь мир не ограничивается стенами замка и одной несчастной семьёй. Он огромен. И в нём есть место всему. И плохому, и хорошему. И нашим ошибкам тоже.
Она повернулась к нему, и в лунном свете её глаза казались бездонными.
— Ты можешь не говорить, — сказала она, и её пальцы снова легли на его ладонь. — Но ты можешь показать. Покажи мне, что ты чувствуешь. Не словами. Всем, чем угодно.
Это был вызов. И разрешение одновременно.
Дзюнъэй замер на мгновение, а потом поднялся. Он отошёл на несколько шагов на чистый участок земли, где песчаная почва была мягкой и податливой. Он закрыл глаза, отбросив все мысли, и позволил говорить телу.
И оно заговорило. Это не был боевой танец ниндзя — резкий, смертоносный и эффективный. Это было нечто другое. Медленное, плавное, почти медитативное движение. Каждый жест, каждый разворот, каждое падение на колено и подъём были наполнены смыслом. Он танцевал свою вину — падение вниз, в пыль. Свою боль — сжатый кулак у сердца. Свою надежду — рука, тянущаяся к луне. Он танцевал историю тени, которая так хотела стать человеком, что обожгла себя о его боль.
Он не смотрел на Хикари. Он был полностью поглощён этим безмолвным криком своей души. Когда он закончил, он стоял, опустив голову, тяжело дыша. На песке перед ним остался сложный, идеально симметричный узор — следы его ступней и ладоней, сложившиеся в цветок лотоса, пронзённый мечом.
Он услышал тихий шорох. Хикари встала и подошла к нему. В её глазах стояли слёзы, но на губах играла улыбка.
— Это было… красиво, — прошептала она. — И страшно. И… честно.
Она не стала расспрашивать. Она просто обняла его, прижалась щекой к его груди и слушала, как бешено бьётся его сердце, постепенно успокаиваясь.
— Знаешь, — сказала она, уже отходя и снова принимаясь за свой «тихий язык», рисуя знаки у него на груди, — мой отец также говорит, что самый крепкий замок строится не из камня, а из доверия. И ключ к нему — молчание, в котором слышно больше, чем в словах.
Она взяла его руку и положила её себе на голову, позволив ему почувствовать шёлковистость своих волос.
— Можешь хранить свои секреты, Кайэй. Я не буду ломать замки. Я буду просто сторожем у твоих ворот.
Он не смог сдержаться. Его руки, только что выписывавшие в воздухе сложнейшие движения, обвили её талию и притянули к себе. Он не поцеловал её — он не мог нарушить тишину, которая была их общим языком. Он просто прижался лбом к её лбу, закрыл глаза и позволил тишине сказать за него всё.
На следующее утро Дзюнъэй, всё ещё находясь под впечатлением от ночного разговора с Хикари, чувствовал себя… не спокойно, но хотя бы не на грани распада. Он сидел в саду, в том самом месте, где любил медитировать Соко, и пытался привести в порядок свои мысли, как перебирает чётки буддийский монах.
Старый мастер появился, как всегда, неслышно. Он не спросил, можно ли присоединиться, а просто опустился на циновку рядом, с лёгким стоном выдохнув, что выдавало в нём всё-таки возраст, а не сверхъестественную природу.
— Луна вчера была особенно яркой, — начал он, глядя куда-то вдаль, на ещё не просохшие от росы ветви сосны. — Хорошая ночь для прогулок. И для… танцев на песке.
Дзюнъэй чуть не поперхнулся собственным дыханием. Он был уверен, что их с Хикари никто не видел.
Соко усмехнулся, не глядя на него, словно читая его мысли.
