Дзюнъэй не участвовал в обсуждениях. Он встал и вышел в узкий внутренний дворик, нуждаясь в глотке свежего воздуха. Он прислонился к прохладной каменной стене и закрыл глаза, пытаясь заглушить голос внутреннего критика, который шептал ему о цене его победы.
Вдруг он услышал приглушённые голоса за углом. Один из них принадлежал всё тому же ревизору, а второй — его помощнику.
— …и с этими письмами странная история, — говорил помощник. — Такое ощущение, будто их специально подкинули. Слишком уж они… наглядные.
— Не морочь себе голову, — отрезал старший ревизор. — Почерк экспертиза подтвердила. Печать его. Дзиро был настолько глуп и самонадеян, что даже не скрывал своих делишек. Эти письма — лишь верхушка айсберга его идиотизма. Ищи, где остальное золото запрятал, а не призраков лови.
Шаги затихли. Дзюнъэй медленно выдохнул. Его непричастность была очевидной. Глупость и жадность Дзиро стали его лучшими союзниками. Они были настолько очевидны, что сама мысль о сложной интриге казалась абсурдной.
Вечером того же дня он совершил последний, ритуальный визит к «почтовому ящику». Он не нёс подробного отчёта. Вместо него он оставил в расщелине камня маленький, грубо обломанный кусочек угля — знак клана, означавший «Задание выполнено. Цель уничтожена». Пусть Мудзюн думает, что Дзюнъэй блестяще подставил Мабучи, и тот теперь в опале. Правда всплывёт позже, но к тому времени будет уже неважно. Главное — выиграть время.
Возвращаясь в замок, он увидел на мосту через замковый ров Мабучи и Кэнту. Они стояли, опершись на перила, и смотрели на первую вечернюю звезду. Кэнта что-то оживлённо рассказывал, размахивая руками, а его отец слушал его, и на его обычно суровом лице играла лёгкая, спокойная улыбка. Они были в безопасности. Их честь была не запятнана.
В этот момент Дзюнъэй понял, что не испытывает ни радости, ни торжества. Лишь горькое, щемящее чувство выполненного долга, за который пришлось заплатить кусочком собственной души. Он не чувствовал себя героем. Он чувствовал себя садовником, который, чтобы спасти розу, вынужден был утопить в навозе назойливого жука. И теперь от него пахло этим навозом.
Он повернулся и пошёл прочь, в сторону своей каморки. Его тень, отбрасываемая заходящим солнцем, легла перед ним длинной и очень тёмной полосой. Он смотрел на неё и думал, что у каждого падения есть своя цена. И за падение «козла отпущения» он только что заплатил частью своего имени.
Воздух в саду был прохладным и прозрачным, словно его тоже вымыли и отряхнули от пыли скандала. Дзюнъэй сидел на краю деревянной веранды, глядя, как ветер аккуратно снимает с клёна первые розоватые листья. Он не слышал приближения шагов — их и не было, лишь лёгкий скрип гравия под подошвой.
Рядом с ним на корточках опустился старый мастер Соко. Он не смотрел на Дзюнъэя, его взгляд был прикован к старому, покрытому мхом камню в центре сада.
— Сад после грозы всегда красив, — произнёс Соко тихо, его голос был похож на шелест сухих листьев. — Всё ненужное смыто. Остаётся суть. Видишь этот камень? Он всегда здесь был. И бури, и засухи, и глупые люди, пытавшиеся его сдвинуть, — всё это прошло. А он — остался.
Он повернул голову, и его мудрые, сощуренные глаза изучающе остановились на лице Дзюнъэя.
— Иногда, чтобы сад мог дышать, приходится выкорчёвывать старый, больной куст. Руки пачкаются в земле, спина болит. Но садовник не плачет о кусте. Он радуется за новые ростки, которым теперь хватит солнца.
Дзюнъэй не шевельнулся, но его плечи чуть расслабились. Казалось, старый мастер видел его насквозь — видел и ночные бдения над поддельными письмами, и тяжесть на душе.
— Тень отбрасывает всё, что стоит на свету, — продолжал Соко, возвращая взгляд к камню. — И высокое дерево, и маленький цветок, и… сорняк. Важно не то, какая тень длиннее. Важно — что отбрасывает её.
Он помолчал, давая словам улечься.
— Руки отмоются, мальчик. А совесть… она болит только у тех, у кого она есть. Это хорошая боль. Она не даёт засохнуть сердцу.
С этими словами Соко с лёгким стоном поднялся, поставил перед Дзюнъэем небольшую чашку с ещё дымящимся зелёным чаем и, не прощаясь, так же бесшумно удалился, оставив его наедине с садом, камнем и неожиданным умиротворением.
Три дня спустя в замке царила странная, нервная атмосфера. Скандал с Дзиро постепенно утихал, перейдя из стадии громкого шока в стадию ворчливого осмысления. Теперь его имя произносили не с возмущённым придыханием, а с брезгливым презрением, как вспоминают о надоедливом насекомом, которое наконец-то прихлопнули.
Дзюнъэй пытался уйти в рутину с головой. Он добровольно взялся за самую скучную работу — ревизию архивных описей за последние пять лет. Это было идеальное занятие: монотонное, требующее полной концентрации и не оставляющее сил на саморефлексию. Он часами сидел в полумраке архива, перебирая пыльные свитки, и старался не думать о том, что творится на улицах Каи.
