— Скур-бел-дан?. . Да он свел в могилу пять жен, говорят, еще двадцать живут как рабыни. У него три сотни наложниц. И он смеет надеяться, что породнится с царем? Я посажу его на кол за подобную дерзость. Чтобы моя Хава!. .
— О боги! Напротив, это приструнит его и сделает покладистым. Хава — твоя любимица, и к тому же молодая тигрица, и ты это знаешь. Как только она войдет в его дом, наместник станет самым преданным другом твоему сыну Арад-бел-иту. А ты знаешь о военных талантах Скур-бел-дана. Давно настала пора подумать о том, какую пользу можно извлечь из красоты и положения твоей внучки… Пока она молода и привлекательна.
И снова Син-аххе-риб вынужден был согласиться с женой. Ополченцы из провинции Харрана во главе со своим военачальником не раз проявляли достойные качества на поле боя. Даже Гульят, который нередко конфликтовал со Скур-бел-даном, признавал, что это самая боеспособная часть ассирийской армии.
— И он хочет взять ее в жены?
— Он был осторожен. И в мыслях, и в словах. Умолял меня быть посредником между ним, тобой и Хавой.
— И Хавой тоже? — удивился Син-аххе-риб, — то есть ему небезразлично ее мнение об этом браке?
— Это твоя внучка. Твоя любимица. И он не может не уважать ее желаний. Если она будет против, он откажется от своих замыслов.
— А она будет против. Ей нравятся молодые и красивые юноши, можно ли корить ее за это?
— Ты о Нимроде? Об этом дерзком мальчишке? Что даст тебе брак Хавы с представителем знатного, но бедного рода?
— Я знаю, ты недолюбливаешь его. Но я могу позволить себе каприз любимой внучки. И… неужели ты считаешь, что мне стоит искать покровительство моих наместников? А может, отправить их всех на плаху? — насмешливо спросил Син-аххе-риб. — Они снова набрали силу.
— Дорогой, я не думала, что это настолько ранит твои чувства, — покорно сказала Закуту.
Но царь вовсе не хотел ссориться с ней снова.
— Хорошо, я поговорю с ней. . . А сейчас иди ко мне… Этой ночью я не хочу возвращаться во дворец.
— Мой господин, — улыбнулась царица, подставляя губы для поцелуя.
История, рассказанная писцом Мар-Зайей.
Двадцатый год правления Син-аххе-риба. Месяц симан
Я прислушался к голосам, едва доносившимся из комнаты:
— Если Арад-бел-ит… наследует власть… это будет означать… крах всех наших… надежд. Царь… наделал достаточно ошибок… но эта… может стоить нам будущего, — со скрипом старой повозки тяжело выговаривал слова астролог и жрец Набу-аххе-риб. — Ашшур-аха-иддин — вот кто принесет нам благоденствие. . . Нам всем надо помнить о том… что его поражение будет означать… скорую погибель наших общин… нив… пастбищ…
— Пока царь далек от мысли посадить его на трон, — произнес чей-то голос. Он напомнил мне вельможу, приказавшего три месяца назад закопать меня заживо. Он, словно тень, повсюду и везде преследовал меня. «Да кто же ты?» — мучился я сомнениями, пытаясь заглянуть за дверь и увидеть его лицо.
— Мы можем обратиться к звездам, — заговорил Бэл-ушэзибу. — Сказать царю, что вступление на престол его сына Арад-бел-ита принесет стране неисчислимые бедствия и страдания.
— Это возможно, — подтвердил Набу-аххе-риб.
— Да он скорее посадит вас на кол, чем поверит хоть одному вашему слову, — снова отверг их план все тот же неизвестный.
— Что же тогда остается? — вкрадчиво спросил Ашариду.
— То, о чем мы говорили с самого начала.
— Нет, нет, это немыслимо, — запаниковал Бэл-ушэзибу. — Вы забыли, что царица пришла в ярость, узнав о покушении. Мне с трудом удалось убедить ее, что мы к этому не причастны.
— А я вижу… вижу в этом… волю богов. Погибни царь… во время этого… неудачного покушения… и что стало бы тогда… с Ассирией? Разброд и смута?. . Одни пошли бы… за старшим братом… другие — за младшим. Братоубийственная война — кому она нужна?
— Так или иначе, а тот, кто пытался убить царя, скорее, наш союзник, чем враг, — заговорил Ашшур-дур-пания. — Да и что теперь перемалывать впустую то, чего уже не вернуть. Сейчас все изменилось. Арад-бел-ит набрал силу. У него законные права на трон. На его стороне армия, внутренняя стража. Случись что с царем сейчас — и мы обречены. . .
Это из-за него, царского кравчего, я оказался здесь, стоял и подслушивал жрецов и вельмож, обсуждавших то ли измену, то ли правое дело.
На исходе дня, первого в длинной череде праздников, я, освободившись от дел, появился дома, чтобы поклониться дяде Ариэ, обнять младшую сестру — черноглазую, озорную и смешливую Элишву, и брата, дорогого моему сердцу Раману. Я не видел их почти два месяца, скучал, часто вспоминал, представлял, как сяду с ними на скамейке в саду, как мы поведем долгие разговоры о моих странствиях, будем шутить, смеяться и верить, что завтра произойдет что-то чудесное, необыкновенное, замечательное.
