«Да и куда мне спешить? — размышлял стражник. — Я и так знаю, зачем ему понадобился. Начнет кричать, метать молнии и рвать на себе волосы: «Где Нимрод, что с ним, куда он подевался?» — «В колодце. У крепостной стены». — «Если бежал, то почему? Если убили, то кто? Если похитили, как посмели?» — «А все просто. Нелепая смерть…» Хотя почему нелепая? Разве смерть бывает нелепая или закономерная? В чем тут разница? Как ведь бывает: иной доходяга, который и меч-то держать не умеет, проходит через десятки сражений без единой раны или царапины, а умирает от несварения желудка. Другой — один против десятерых в бою выстоит, а потом падет от меча все того же доходяги, от случайного удара. И кто из них нелепее умер?. . Значит, судьба у тебя такая, Нимрод. А не случись поблизости с тобой писца, ты все равно бы умер. От моей руки или моих палачей… Интересно, и о чем мы будем говорить с наместником? Сказать ему пока нечего. Не знать об исчезновении Нимрода я не могу, иначе какой из меня начальник внутренней стражи. Да и видимость создать надо, что я все усилия прилагаю для розыска колесничего. Нет… ни к чему нам сейчас встречаться. Вот сам иди и докладывай царю, и гнев его на себя прими».
И Бальтазар окликнул слуг, чтобы ему позвали писца.
Вскоре в спальню вошел тщедушный подслеповатый старик с писчими принадлежностями и глиняной табличкой, готовой для письма. Сановник, не вставая с постели, принялся ему диктовать:
Ближе к полудню, когда откладывать дурные вести об исчезновении Нимрода стало небезопасно, Набу-дини-эпиша отправился к царю.
Син-аххе-риб, отдыхавший после плотного обеда в своих покоях под звуки соловьиной трели искусного флейтиста, присланного из Урарту в качестве подарка, принял наместника не сразу. Когда же стражники открыли перед ним двери, повелитель Ассирии указал на место подле себя и приложил палец к губам.
Набу-дини-эпиша приободрился, поскольку знал: если царь слушает флейту, у него хорошее настроение.
И все то время, пока Син-аххе-риб полулежал на мраморном ложе среди пухлых подушек, наслаждаясь дивной мелодией, наместник многократно обдумывал и бесконечно повторял слова, что должны были произнести его уста, не зная, как лучше выразить беспокойство, а если понадобится — и скорбь, говоря о судьбе царского колесничего. Как знать, может, его уже нет в живых.
Но когда флейта умолкла и царь, не скрывая своего недовольства и неприязни, спросил, почему его потревожили, Набу-дини-эпиша почувствовал себя как выброшенная на берег рыба — он точно так же стал хватать ртом воздух, не в силах произнести хотя бы один звук.
— Если я сразу отправлю тебя на плаху, ты перестанешь дрожать от страха? — со скрытой угрозой в голосе и одновременно с насмешкой спросил Син-аххе-риб, приподнимаясь на ложе, чтобы заглянуть в глаза своего слуги. — Говори, что бы это ни было, или сейчас же лишишься головы.
— Мой господин, — наместник упал лицом вниз, целуя ноги повелителю. — Пропал твой колесничий. Утром он не пришел в конюшню, не кормил лошадей, искали его дома, в городе, во дворце. Сейчас его ищет внутренняя стража. Но, думаю, надо готовиться к худшему. Твой колесничий никогда не позволил бы себе такую беспечность.
— Говорил ли ты с принцессой Хавой? — спокойно спросил царь.
— Мы не посмели, мой господин.
— Так вот тебе мое соизволение, встреться с принцессой и узнай, где ее возлюбленный или хотя бы когда она в последний раз его видела. Ступай. И передай моей внучке, что я буду очень недоволен, если мой колесничий не победит в сегодняшних гонках.
Набу-дини-эпиша ушел, не поднимая головы.
Син-аххе-риб, провожая его взглядом, подумал о том, что Ниневии нужен новый наместник, куда более решительный, не такой вороватый, не такой трусливый. Оставалось решить, что делать с этим. Обвинить в измене, отравить исподтишка или сослать куда-нибудь в далекую и бедную провинцию?
Последнее решение показалось царю самым разумным: ни к чему сейчас дразнить сановников. Одно дело опала, и совсем другое — казнь. У него и без того сейчас достаточно врагов.
