Нинка светилась радушием. Она всегда нравилась мне именно за такое вот редкое качество – радушие. Она отличалась хорошей памятью, знала суть дел в семьях сослуживцев и ей всегда удавалось поддержать разговор при встрече.
– Пятьдесят… – поправил я.
– Что?.. – переспросила Нинка.
– Ты говоришь «сто лет не собирались!» – стараясь перекричать поющих баб, ответил я. – Так «пятьдесят лет» не собирались, – говорю! Тебе-ж пятьдесят лет исполнилось, вот, собрались…
– Да, точно! – добродушно согласилась Нинка, и сдвинув тарелки, поставила на освободившееся место бокал, налила коньяка и предложила: – Давай! Выпьем с тобой! Ну, их… – и неопределённо махнула рукой на подруг.
– Нин! Прекрати! Что ты его спаиваешь-то?! Я как его домой поведууу? – вдруг спохватилась жена, пытаясь удержать меня и укоряя Нинку за налитый мне коньяк.
– Не слушай её, пей! – сказала Нинка, теперь уже отмахнувшись от моей жены.
– Ладно, твоё здоровье! – сказал я и выпил почти сто грамм коньяка залпом.
Нинка заботливо пододвинула мясную нарезку, я закусил.
– Всё! Больше не пей! – увещевала жена, подсев ко мне. – Сейчас попьём чаю и пойдем домой, ладно?
– Угу! – согласился я, с аппетитом разжевывая кусок буженины.
– Да ты попроси официантов принести ему горячее! Вишь, мужик у тебя есть захотел! – вмешалась Нинка, и подняв руку, помахала призывно официантам, снующим меж столов, – куда вы засобирались? Посидим ещё, попоём… давай, девки, запевай…
«Девки» надтреснутыми голосами завели «ой цветёт калина…» Мне принесли внушительный антрекот с овощами, и я сосредоточился на еде. Вернулись к столу мужики после очередного перекура, вновь начались тосты, поздравления.
Официанты убирали посуду с освободившихся столиков, разносили чай тем, кто остался. Гулянка подходила к концу. Вскоре, после чая, мы, распрощавшись и расцеловавшись с Нинкой, ушли.
Выбираясь из-за столов, я встретился взглядом с Ириной. Она равнодушно смотрела на меня, сидя в обнимку со своим мужем, Нинкиным начальником. «Ну и ладно! Как угодно… – с усмешкой подумал я» Голова кружилась, мутило. «А коньяк был лишним! – отметил я и погрозил пальцем воображаемому собеседнику»
Возвращались мы домой длинным путём. После жаркого и душного дня, осенняя ночь подарила ароматную прохладу. Дышалось азартно, холодок ночи бодрил. Хотелось идти, и идти… Подальше от спертого, с запахами еды и вина, воздуха; от грохота музыкальной установки и беснующейся пьяной толпы…
Улицы были пусты, лишь такси с разноцветными светящимися шапочками проносились по горячему ещё асфальту. Прогулка помогала растрясти впечатления.
Мы тихо шли под ручку, лениво переставляя отёкшие – от сидения и обильного питья – ноги; жена что-то тихо напевала, перебирая куплеты и строки из разных песен, а я перебирал в голове детали произошедшего приключения, пытаясь как-то себе это объяснить…
– Натрескались, как удавы! Разве можно так много жрать?.. – прерывая пьяное пение, капризным голосом вопрошала жена. – Тебе понравился Нинкин юбилей, а? – дёргала она меня за руку.
– А что там могло нравится? Жратвы наставили много, никто не ел! Сразу погнали: «наполним бокалы, наполним бокалы» – передразнил я ведущую, – после третьего тоста уже все «косые»; встают… качаются… язык заплетается…
– Да, я давно наших баб не видела такими пьяными! Попова, да и Лозко Светка – видел, как нализались? А-ха-ха… ду-у-уры-ы… аха-ха… А эта, «новая» мымра нашего начальника тебе понравилась? А? – вдруг спросила она.
– Почему «мымра»?
– Пр-ф-ф-ф… мымра, потому что – мымра! А ты с ней танцева-а-ал!.. Я видела!
– Да… потанцевал. Потоптались, чтоб к выходу пробиться! Разве это танцы?..
– А куда это ты её водил? – вдруг совсем трезво спросила жена.
– Никуда не водил, мне надо было выйти покурить, она… ей тоже куда-то надо… Вышли и пошли каждый за своим… – стараясь быть убедительным, с лёгким раздражением соврал я. – Ладно придумывать, чё ты?..
– Да, так это я… Нужен ты ей, – шоферюга… У неё этот, наш… «француз» есть. Говорят, она его в Москву увезёт! Он – хитрый! Сколько лет начальников московских прикармливал, взятки возил… Скоро начальство у нас поменяется, – резюмировала жена.
– Так если он «прикормил», то при чём тут она?
– Чёрт их разберёт, этих евреев! Нинка страдает, говорит, что это его новая жена и утянула его туда, через неё всё… А нам только лучше! Всё равно, – на работе его не видим, в Москве постоянно торчит!
– А Нинка тут при чём? – удивился я.
– А ты не догадываешься?..
– Чего мне догадываться?.. – тут я совсем опешил.
– Ладно, замнем для ясности! Доставай ключ, мне в сумку лезть не хочется…
Мы подошли к подъезду, прогулка окончилась. Усталость уже давала о себе знать, – одолевала зевота, ноги стали совсем ватными.
Придя домой, мы разбрелись по комнатам: жена пошла в душ, долго шумела водой, пробовала напевать под шум струй, а я тем временем пытался смотреть телевизор, – в его недрах кто-то с кем-то задиристо спорил. Сил вникнуть в суть телевизионной говорильни не хватало, – усталость брала своё. Я выключил телевизор, и улёгся спать.
