Я присел тут же, возле двери. Сидел, мял кепку в руках, что-то запредельно трагичное было в этой всей истории… Жена тихо плакала, утирая ладонью слёзы.
– Да-а-а, дела! Что, поедем к Нинке, может помощь какая нужна?..
– Иди, жди меня в машине, переоденусь. Не поеду же я в дачном-то…
Два дня прошли в подготовке похорон.
Для прощания, гроб с телом поставили в «Пальмире» – начальник договорился. Поставили как раз на том месте, где три дня назад играл оркестр, и где танцевали все мы, коллеги и знакомые Нинки и Коли.
Вечером, после похорон, тут же, в «Пальмире», прошли и поминки. Так же, как на юбилее, буквой «П» были выставлены столы, те же, но смятые печалью лица друзей и коллег.
Присмиревшие, поникшие, все смотрели на Нинку, – враз постаревшую, сидевшую во главе стола, как и на юбилее. Подавленная свалившемся на неё горем, с плоской, тестообразной маской вместо лица, в несуразном чёрном балахоне и чёрном кружевном вдовьем платке, охватившем нечесаные волосы, она сидела, держа рюмку с водкой в руке и неотрывно смотрела на Колин портрет в тонкой чёрной деревянной рамке, стоящий тут же, на маленьком приставном столике рядом с наполненным стаканом под куском чёрного хлеба и горящей восковой свечой.
27.01.2015
