В другое время это бы Кнезовку обеспокоило. Ей всегда было неприятно, если Мерлашка на нее дулась. Небесный отец, ведь у нее не было никого другого, с кем бы она могла перемолвиться словом, кроме этой Мерлашки, а если и та замолкала, она чувствовала себя так, словно ее заточили в толстых стенах, сквозь которые не проникает белый свет. Но теперь она словно и не замечает, что Мерлашка скупа на слова. Она не может отделаться от мыслей, которые родились в ее голове, когда Мерлашка упомянула о священнике. Почему бог так покарал только нас, Кнезовых, и до сих пор карает; неужели же мы и впрямь самые большие грешники в приходе? Ни на чью долю не выпало столько ударов, сколько на нашу. Тоне, Пепче, Тинче, Мартин, а теперь еще и Иван. Он болен, сказала Марта. Неужели бог и этим меня накажет? За что, Иисусе, за что? За то, что я давно не была у исповеди? Что сваливала вину на больные ноги, когда по воскресеньям не ходила к мессе? «Если ты оставишь бога, то и бог оставит тебя», — говорила мне мать, когда я жила дома, была еще маленькой и не знала, что это значит — оставить бога. Да ведь я и сейчас этого не знаю. Я оставила его, потому что не ходила к мессе каждое воскресенье? Ведь я же до сих пор верю в него и молюсь. Я только упрекнула его за то, что он покарал нас слишком сурово. Этого мы не заслужили. Ведь мы же искупили перед богом все, что были ему должны. Другие отдали ему гораздо меньше, а он не покарал их так сурово. Тоне, Пепче, Тинче, Мартин. Раньше я никогда не пропускала воскресной мессы, разве что болела. А сколько раз я болела? Мне о болезни и думать-то некогда было. Поистине я заплатила все, что была должна богу, а он все карает меня. Тоне, Пепче, Тинче, Мартин, Резика, Ленка, а теперь вот и Иван. Что с Иваном? Он звал меня. Марта сказала, что он болен, потому и послал за мной. Тоне, Пепче, Тинче, Мартин, Резика, Ленка, а теперь еще Иван.
В голове у нее беспрерывно вертится: Тоне, Пепче, Тинче, Мартин, Резика, Ленка, Иван… И как только она вспомнит кого, тут же видит перед собой. Лица у всех такие же печальные, как у Ивана, когда он уходил из дому. «Я больше не мог, мама». — «Знаю, что не мог». Всего на мгновение всплывает образ того, о ком она вспоминает, и его вытесняет другой. Тоне, Пепче, Тинче, Мартин, Резика, Ленка, Иван. Ей бы остановить одного из них, спросить: может, это я виновата в том, что случилось? Перед Иваном я, может, в чем-то и виновата, а перед остальными? Кто виноват в том, что случилось с Тоне? Остановила бы я его, спросила бы: скажи, Тоне! Бог весть, что бы он ей ответил; может, сказал бы: нет, не вы, мама, это Пепче виноват. Христос, если бы он такое сказал… Это было бы хуже, чем нож в сердце. Нет, не вы, мама, Пепче. Пепче, ты и вправду виноват в смерти Тоне? А зачем он подался к этим проклятым лесовикам? О боже, о боже, о боже… Тинче, ведь я же молилась за тебя, чтобы ты поправился, ой, как горячо я молилась. Я бы отдала свою жизнь за твое здоровье, но не помогло, не помогло. Не помогло, мама, потому что я Кнезов. А Кнезовым ни одна молитва не помогает. Мартин, я так тебя отговаривала, так просила тебя, а ты все цеплялся за эту чертову Плешивцу. Меня оттолкнул, ты помнишь? Первый раз в жизни ударил, а я, несмотря на это, молилась, чтобы с тобой не случилось ничего дурного, но не помогло, не помогло. Резика, за тебя я не молилась, ты сама за себя молилась, может быть, ты и за нас, наверно, ты и за нас молилась, но и твоя молитва тоже не дошла, — Кнезовым не помогает ни одна молитва. Ленка, я и за тебя не молилась, молилась, когда ты была маленькая, а теперь я не знала, что ты нуждаешься в моей молитве, не знала, что тебе плохо, не знала про то, что ты больна. Почему ты не написала мне, что больна? Иван, за тебя я молилась денно и нощно, я и теперь молюсь за тебя. Не за твое здоровье, я ведь не знала, что ты болен, об этом я только от Марты узнала, я молилась, чтобы господь снял с тебя бремя, которое ты возложил на себя, приняв Кнезово. «Я больше не мог, мама». — «Знаю, что не мог».
Вечером Мерлашка принесла ей лекарства и испугалась.
— Ой, мамаша! — воскликнула она. Положила руку на ее вспотевший лоб и смотрела озабоченным, встревоженным взглядом, как будто хотела позвать на помощь.
— Ну что? — спросила Кнезовка тихо, едва слышно.
— У вас температура, до сих пор высокая температура, вам надо сейчас же принять лекарства. Иван пришел совсем мокрый, так спешил. Доктор сказал, что вы обязательно должны принять это лекарство вечером, а ночью еще два раза. С чаем, сказал он.
— С чаем, так с чаем, — безропотно соглашается Кнезовка.
Раньше она всегда ворчала, принимая лекарство, а сейчас с готовностью принимает его и выпивает два глотка чая. Больше не может. Обессиленно задыхаясь, опускается на подушки. Лоб еще сильнее покрывает испарина.
