— Я не потому советовала послать за священником, что вам так уж плохо, — неуверенно говорит она. — Просто человек никогда не знает, что с ним будет, а больной человек тем более, — продолжает она. — Может, вы проживете еще десять — пятнадцать лет, а может, и завтра преставитесь. Это не только к вам относится, но и ко мне, и ко всем людям. Поэтому-то и надо, чтобы человек в любое время был готов к встрече с богом. Сколько времени вы уже не были на исповеди? С пасхи или того больше?
На исповеди она и вправду давно не была, с тех пор как ноги не позволяют ей отправиться в Костаневицу, в Кршку или куда-нибудь еще, где она не знает священников, а священники — ее. Этого, из своего прихода, она не любила и не любит, слишком уж он держался за тех, кто убил Тоне. Тогда она даже усомнилась в боге, втихомолку поссорилась с ним. Она не усомнилась в нем самом, не подумала, что его нет, она верила в то, что он существует, усомнилась она в том, чему ее учили: будто он бесконечно справедлив. Когда она узнала о том, что делали с Тоне, как они до смерти мучили его, она сказала себе: бог накажет их, страшно накажет. А он их не наказал. Все они до сих пор живы, только рассеялись по свету и посылают домой деньги. Лишь Пепче он и наказал, через несколько лет с ним случилось несчастье. Но ведь Пепче-то не было с ними, когда они мучил и Тоне и раньше, когда схватили. А если он все-таки был — она никогда не узнает, как было на самом деле, — значит, его несчастье было наказаньем господним. Но почему он наказал только его одного? Потому что Пепче преступил любовь, стал Каином? Но почему же он, господь, после этого не отвел от Кнезова своей карающей руки? Почему должен был умереть Тинче? Почему не наказал того, кто выдал Тинче, из-за кого сына арестовали и отправили в Германию, где он и захворал этой страшной болезнью? Почему бог сразил Мартина и даже — хотя и по-другому — Ивана? Или Кнезовы — такие страшные грешники, что бог должен так сурово карать их? Этому она не могла поверить. Как и другие односельчане, Кнезовы по воскресеньям ходили к мессе, почти каждый месяц она исповедовалась, и Мартин тоже исповедовался, не каждый месяц, но под пасху почти всегда исповедовался, может, не столько из-за религиозного рвения, сколько по установившемуся на селе обычаю. Тоне, Пепче, Тинче, Мартин… где же эта безмерная господня справедливость? Нет, она не потеряла веры в бога, то, что заронила в ее сердце мать, осталось, но после этих ударов судьбы к ее вере примешалось что-то горькое, уверенность, что бог должен ей больше, чем она ему. Ее усердие в исполнении церковных обрядов ослабело. Она еще ходила к мессе, но не так регулярно, как прежде, довольно часто оставалась по воскресеньям дома, оправдываясь тем, что ноги не носят ее, оправдываясь перед собой, а не перед людьми. А исповеди? О той занозе, которая сидела у нее в сердце, она на исповеди не говорила, зачем ей было говорить, священник не понял бы ее, ведь он не пережил того, что ей пришлось пережить. Она исповедовалась только в том, что ей казалось грехом, а это не было грехом, ведь не сама же она послала себе такую страшную боль. Последний год — и даже чуть больше — она вообще не ходила к исповеди, в чужие приходы уже не могла, а к местному священнику не хотела. Как мог ей дать отпущение грехов тот, кто благословлял убийцу Тоне? Нет, к нему она не хотела. А теперь вот Мерлашка словно бы упрекает ее за это, будто ей придется держать за это ответ перед господом. «Сколько времени вы уже не были на исповеди, с пасхи или того больше». Какое ей дело?
— Перестань, — говорит она недовольно, — с богом я сама разберусь, когда придет время… «Без тебя и без священника», — хотела добавить, но Мерлашка при первых же ее словах повесила нос на квинту, поэтому она и не сказала.
— Вам виднее, — пробормотала Мерлашка и умолкла. Было видно, что она недовольна тем, что Кнезовка не послушалась ее. И весь день это недовольство не сходит с ее лица. Замкнулась в себе, и все тут. Когда заходит в комнату, едва вымолвит слово.
