Очнулся он от того, что стало темно. Глаза привыкли, что сквозь закрытые веки все время пытается пробиться лучик алого света; и когда свет исчез, в мозг толкнулся сигнал, предупредивший об опасности.
Глаза Он решил открывать медленно (вдруг кто–то на него смотрит?). Сквозь маленькую щелочку не было видно ничего — темнота была практически абсолютной. Руки, сложенные на груди, опустились вниз — Он по–прежнему сидел в яме, привалившись спиной к земляной стенке. Пахло черноземом и кровью.
Ощупал ноги — ниже колен их не было. Причем впечатление создавалось такое, что там их не было никогда. Он не помнил, как выглядят стопы, как носят обувь, как болят мозоли на пятках. Он был таким всегда — коротким, спрятанным в яме среди темноты и одиночества. И еще — где–то здесь была винтовка.
Взгляд вверх не прояснил картины. Весь мир стал черным. Так живут слепые. Он знал, что он не слепой; он знал, что он ВИДИТ темноту.
Оттолкнулся от земли, встал на култышках. Тут же упал вперед, благо, яма была достаточно узкой и падать было практически некуда. В волосах набилось много земли, которая посыпалась за шиворот.
Держась левой рукой за стенку, поднял правую вверх и нащупал там холодную сталь ствола и теплый приклад. Обхватив винтовку, он сдернул её вниз и опустился туда, где его тело создало выемку в податливом черноземе.
Едва винтовка очутилась в руках, на Него нахлынуло спокойствие и уверенность — будто к нему вернулось что–то родное и необходимое, без чего жизнь теряла смысл. Он погладил ствол, нащупав отверстие на его конце; любовно провел пальцами по мушке. Подышал на линзы прицела; приложил к прикладу щеку, зажмурившись от удовольствия.
Спокойствие убаюкало Его, он обнял оружие и задремал…
Когда под (ногами?.. обрубками?) распахнулся люк, в который посыпался чернозем, Он даже не пошевелился. Проваливаясь в бездонный колодец, Он улыбался во сне и только крепче сжимал винтовку…
Вонь просто отшибала мозги. Она проникала в самую суть, внутрь всего — мыслей, движений, желаний; она насытила воздух вокруг и проникала с каждым вдохом в легкие. Чувствовалось, что на лице от этой вони сама собой скорчилась гримаса отвращения, морщины едва не сплющили глаза и щеки. Такого отвратительного запаха Он не ощущал никогда за свою короткую насыщенную жизнь.
Концентрация вонючих флюидов превысила все возможные нормы; к горлу подступила тошнота. Он отрыгнул воздухом и открыл глаза.
МУСОРНЫЙ БАК.
Банально. Снайпер в помойке.
На уровне глаз шел ржавый ободок квадратного мусорного бака, заваленного по самый верх всякой гадостью различной консистенции. Внутри этого вонючего хлама, обложенный со всех сторон полиэтиленовыми пакетами с дерьмом, Он и сидел (или стоял, что невозможно было отдифференцировать).
Прямо перед носом лежал гнилой помидор. Он потихоньку сочился смрадным соком и радостно подставлялся солнцу почерневшим боком. Вытащив левую руку из глубины, если не с самого дна помойки, Он брезгливо взял помидор двумя пальцами и вышвырнул его наружу. Тот шлепнулся на землю за пределами бака; этот звук заставил оглядеться получше.
Для этого пришлось собрать в кулак всю волю, отложить оружие (точнее, оставить его торчать, словно палку, тесно зажатым несколькими мешками с мусором, прикладом кверху) и попытаться подняться над краем бака. Он принялся карабкаться вверх, словно выбираясь из болота.
Тут же вспомнил, что нет ног ниже колен; и тут же понял, что не знает, что такое «колени». Разбросав руки по пакетам, тухлым яйцам и ухватив что–то пушистое пальцами правой руки (скосил глаза вправо — в кулак зажата голова куклы Барби, вымазанная в чем–то коричневом), начал вытаскивать себя вверх, как барон Мюнхгаузен за косичку. Вначале было трудно — некоторые пакеты разорвались, обдав его очередной волной вони и испачкав пол–лица в протухшем майонезе. Но потом пошло лучше, скоро он уже мог выглянуть из своего «убежища».
Кроме неба (обычного синего неба с редкими облаками, которое он уже видел над собой, едва открыл глаза), вокруг помойки оказался довольно грязный квартал неизвестного города. Серые домишки, наползавшие один на другой, кривые пожарные лестницы, разбитые окна, детишки, играющие в непонятные игры — короче, голливудский вариант Гарлема.
Продолжая смотреть по сторонам, Он нащупал рядом с собой приклад и вытащил винтовку на поверхность. Вся она была выпачкана — ствол кетчупом, цевье чем–то непонятным с запахом плесени, приклад — все тем же мерзким майонезом. На счастье, рядом оказался кусок тряпки, бывший когда–то рубашкой или футболкой с надписью «RED BULLS FOREVER». Им Он и обтер винтовку. Каплю кетчупа на линзе окуляра, как это не было противно, пришлось слизнуть, чтобы не повредить чувствительную оптику.
Все–таки противно. Вырвало. Вспомнилось Его рождение и струйка желчи в углу рта — так же, как и сейчас.
Осмотревшись вокруг, Он узнал, что рядом с его помойкой стоят в ряд еще три таких же полных под завязку ящика, из которых выпирают мешки с мусором. Сбоку раздались шаги.
