Оказывается, нет. Не свихнулся. А даже, наоборот, как-то поздоровел умом, что ли, и вообще всем телом. Мы помним, что ставши нищим, он почувствовал себя наконец на своем месте. После стольких лет смертельно опасного плавания в бурном и мутном море, кишащем акулами и подводными скалами - я имею в виду его миллионерскую деятельность - он ощутил прекрасное спокойствие и смог наконец предаться простому миросозерцанию. Нищая жизнь показалась ему пределом мечтаний, которого он наконец достиг. Так что и мечтать стало не о чем. Разве что о том, чтоб пореже голодать да мерзнуть. А так - нищая жизнь была просто раем. Но попав в монастырь, Жорж понял, насколько глубоко заблуждался. То, что он принял за рай, тянуло разве что на чистилище. Да и может ли быть рай без настоящей, всеобъемлющей, всепоглощающей плотской любви?!
Да-да, именно плотской и никакой другой, потому что Жорж все яснее понимал, что плотская - самая важная из любвей, а вовсе не платоническая, как он раньше думал. А у них с Евгенией так редко выдавался краткий миг именно для
Ну, а платонически можно любить и порознь. Даже находясь за километры друг от друга. Даже в присутствии множества чужих людей и занимаясь при этом посторонними вещами. Нет-нет да и вспомнишь возлюбленную и воспылаешь к ней платоническою любовью, роясь в курсах акций, где-нибудь в Интернете. Но плотская любовь - эта редкая и нежная птица - тем и ценна, что для нее нужно полное уединение с предметом. Так думал Жорж, и он все более убеждался, что именно плотскую любовь имел в виду бог Иисус Христос, когда говорил: возлюби ближнего своего и даже врага, как самого себя. Плотской, плотской любовью! А иначе враг так и останется врагом, а ближний удалится, рассуждал Жорж. Вот о чем думал он все свое свободное, а в особенности, несвободное время, когда в тяжелом, жарком одеянии монахини, в тридцатиградусную жару, окучивал, скрючась в три погибели, брюкву на монастырском огороде. А о чем думала Мария, трудясь, для конспирации, на наиболее удаленной от Жоржа грядке, трудно вообразить.
Я могу только предположить, что в те минуты, когда она не видела своего возлюбленного, Мария думала о грехе. Наверно утверждать не могу, но, как мне представляется, это то, о чем должна думать каждая монашка в ее положении. Может быть, поэтому в монастыре так часто слышались ее вздохи, а один раз даже сама мать игуменья пристально посмотрела на Марию и спросила, не мучит ли ее какой-нибудь тяжкий грех. Было это в церкви, и настоятельницу поразило, как истово, а может даже, и неистово молится Мария.
- Грешна я, грешна, мать игуменья, - против воли вырвалось у Марии. - Грешна! - и она с силой стукнула себя в грудь, так что стало больно.
- Да чем же ты грешишь, дочь моя? Что-то не замечала за тобой ничего такого. Ужели в мыслях?
- В них самых, мать игуменья, - соврала Мария и тотчас же подумала про себя: "Прости, господи, что соврала".
- Ну, это частый грех. Налагаю на тебя епитимью.
И она наложила на Марию Гороховую епитимью - то есть два часа стоять голыми коленками на горохе. Ах, если бы она знала о