Она старалась делать это как можно деликатнее, понимая, какие тонкие могут быть чувства у монашенок и вообще у верующих. "Как бы не дай бог эти чувства не оскорбить", - поминутно думала она. Евгения как раз недавно начала писать книгу про монастырь. По задумке, главной героиней романа была девушка-монашка, которая забеременела от работавшего на монастырской звоннице звонаря. Когда она после множества проблем и неприятных переживаний все-таки наконец родила, у нее украли ребенка. Мать была безутешна, но ничего не смогла сделать. Прошли годы. Ребенок вырос, послушался голоса крови и стал монахом. Его послали работать звонарем в тот самый монастырь, где жила его мать. Мать была еще вполне молодая и очень красивая женщина, к тому же, не испорченная мирскими удовольствиями. Звонарь пылко влюбился в нее. У них начался настоящий монастырский роман, тайный, страстный и короткий. От этой связи родился больной ребенок, которого оставили при монастыре. Из-за отсутствия медицины он вырос калекой, немым, с большим горбом, длинными руками до пола, скошенным черепом и ужасным выражением лица, при этом, чрезвычайно физически сильным. Но душа у него была добрая. Горбун прожил в монастыре и состарился, но душа у него так и осталась молодой и полной нерастраченной силы страсти. И вот, когда он уже практически состарился, этот безобразный горбун влюбился в молодую прекрасную монашку. Это была уже не просто прекрасная, а невероятно прекрасная, подлинная красавица. Она была настолько красивее и прекраснее обычных красавиц, насколько старый безобразный горбун был уродливее обычных горбунов.
Надо сказать, что книга пока что выходила у Евгении неприятная. Писательница чувствовала, что все это не политкоректно. Что времена теперь не те, как при Викторе Гюго, что она своей книгой обижает некрасивых людей, разных там уродов, горбунов и т.д. Но у Евгении как раз была мысль показать, что внешняя непривлекательность ничего не значит, а важна внутренняя красота. Потому что в конце романа уродливый горбун оказывается бесконечно прекрасен изнутри, то есть в душе, а удивительная красавица предстает пред читателем своим отвратительно-ужасным внутренним миром, хуже, чем у самой гадкой ведьмы.
Но только вот образ этой красавицы что-то не вырисовывался перед внутренним взором Евгении. Ну никак она не могла его придумать. Прекрасная монашка с черной душой, противной и грязной, как внутренность пылесоса. Одно не вязалось с другим. Слишком контрастно. Как-то не клеилось.
Посещение монастыря явилось как нельзя кстати. Евгения внимательно всматривалась в лица, стараясь найти подходящий типаж. А тем временем за молодыми монахинями пристально следила находившаяся тут мать Ксенофора.
- Для чего эти кружочки? - спросила Мария про презервативы, а глупая Агафоклия надула один из них.
- Так это обычные воздушные шарики, - разочарованно протянула она.
Мать Ксенофора быстро повернулась, и Агафоклия, чтобы спрятать надутый шарик, засунула его себе под рясу.
- Агафоклия, сдуй сейчас же живот! - строго приказала игуменья.
В это время у Евгении зазвонил мобильный. Это был важный звонок от американского продюсера, и писательница вышла на несколько минут из зала. А Агафоклия послушалась игуменью и сдула свой шарик. Но тут ее взгляд упал на Марию, и она обижено сказала:
- Не только я себе шарик засунула. Вон Мария тоже!
Ксенофора повернулась к Марии.
- Дочери мои! - громко попросила она. - Ради Бога! Ведите себя прилично. Мария, немедленно сдуй свой шарик!
Но Мария не могла его сдуть. Наконец до монахинь дошло. Господи... что тут началось!
- Срамница! Блудница! - повскакали они с ковра, и одни сжали кулаки, а другие потянули к Марии свои скрюченные пальцы, готовые вцепиться ей в волосы.
- Не судите да не судимы будете! - громко крикнула сестра Тереза, вскакивая на ноги. - Она ни в чем не виновата! Это я во всем виновата!
- Ты?! - повернулись к ней монахини. - О, дорогая сестра Тереза! Мы знаем, какая ты самопожертвенная и как ты всегда готова взять на себя чужой грех, чтобы подвергнуться тяжелой епитимьи, самобичеванию и умерщвлению плоти. Но на этот раз
- Я сделала Марии этого ребенка, - твердым голосом проговорила Тереза. - Я! Точнее, не сделала, а сделал, а... - тут Жорж почувствовал, что язык у него заплетается, но все же решил продолжать свою речь. - Да! - повторил он. Именно я и именно
- Она больна, - услышал он шепот монахинь. - Она бредит.
