Стены подвала были оклеены обоями с изображениями лилий, с двух сторон возвышались помосты. На одном из них, более высоком и широком, стоял трон, также украшенный геральдическими цветами и осененный двумя большими белыми знаменами. Здесь, видимо, все было подготовлено для церемонии коронования. Несмотря на трудности, с которыми было связано выполнение этого замысла, иезуит хотел иметь наготове убежище, откуда мог бы выйти законный король, помазанный на царство освященным миром; оно бережно хранилось на этот случай в крошечном флаконе, якобы присланном самим папой.
У стен стояли ружья; защитникам трона и алтаря оставалось лишь взять их и стать вокруг августейшей особы повелителя. На аналое лежал требник, раскрытый на странице с необходимыми для обряда коронования молитвами. Словом, все здесь ожидало появления монарха. Девис-Рот верил, что сумеет осуществить свой план, но ни с кем пока им не делился. Ему нравились эти реликвии прежних времен, оживавшие в его присутствии. Он становился самим собою только здесь, в подземелье, откуда мог в любую минуту вызвать к жизни чудовищные силы.
Многие новаторы рождаются задолго до того, как их признают; Девис-Рот, напротив, родился слишком поздно.
Приходя сюда, он всегда курил ладаном; благовонный дым опьянял его. В этот день (вернее, в эту ночь, так как было уже около двенадцати) он сжег ароматной смолы больше обычного. По-видимому, предстоящее убийство нимало не тревожило фанатика. Но, быть может, он чувствовал потребность в этом дурманящем запахе.
С десяти вечера на улице Фер-а-Мулен не появлялось ни души. Девис-Рот выбрал самое удобное время. Более позднего часа он не хотел назначать, чтобы не возбуждать подозрений у своих жертв. Он велел Жан-Этьену проверить свои часы по циферблату ратуши и сам сделал то же самое.
За несколько минут до полуночи священник вышел из подвала, тщательно запер его и направился к двери, выходившей на улицу. Раздался троекратный стук… Жан-Этьен сдержал обещание. Но затем произошло нечто странное: поспешно открыв дверь, Девис-Рот увидел вместо одного мужчины двоих. Раздался крик, женщины сопротивлялись. Кто-то помог Жан-Этьену втолкнуть их в дом. Все это иезуит рассмотрел при слабом свете потайного фонаря, который он тотчас же спрятал на груди в складках широкого плаща.
Старуха с дико блестевшими глазами и девушка с хохолком, как у жаворонка, перестали отбиваться. Ловушка захлопнулась, и теперь они могли освободиться, лишь отыскав в накрывшей их сети дыру или непрочное место. Они бы никогда не догадались, что перед ними Девис-Рот (раньше им приходилось видеть его лишь в одежде священника), если бы не его глаза. Выражение глаз у каждого человека — свое, особенное; ни скрыть, ни изменить его невозможно. Вдова Марсель и ее дочь были наблюдательны, и, хотя фонарь осветил иезуита лишь на секунду, им стало ясно, в чьи руки они попали. Однако женщины инстинктивно почувствовали, что нужно притвориться, будто они не узнали иезуита. Изменив голос, последний спросил, что случилось, почему их заставляют силой войти в дом, и снова на мгновенье осветил лица мужчин.
— Мне пришлось немного поторопить этих дам, — ответил Жан-Этьен. — Неподалеку шныряла шайка бродяг, и встреча с ними грозила опасностью. Но вблизи, не знаю как, оказался мой приятель Гренюш; он помог мне, и вместе с нами попал в дом, когда дверь неожиданно открылась.
Жан-Этьен не лгал; дело обстояло именно так. Гренюш, со своей стороны, добавил:
— Я — агент сыскной полиции и выслеживал бродяг. Заметив, что мой друг торопит этих женщин, я подошел к нему, желая узнать, в чем дело, но в этот момент дверь распахнулась и как бы проглотила нас.
Гренюш тоже говорил правду. Его случайное появление могло бы стать роковым для Девис-Рота, если бы тот не сообразил сразу, как избавиться от помехи.
— Здесь неудобно разговаривать, — сказал он. — Будьте добры сойти вниз.
И он провел всех в одну из комнат подвала, где на столе горела лампа. Заметить свет с улицы было невозможно: мешала стена соседнего дома.
Небрежно играя рукояткой кинжала, спрятанного на груди, священник окинул взглядом обоих мужчин. Невозмутимое и тупое выражение лица Гренюша успокоило его.
— Слушайте! — сказал он. — У этих дам есть влиятельный покровитель, который хочет сохранить инкогнито. Мне предстоит длительный разговор с ними. Не угодно ли пройти сюда и немного подождать?
С этими словами иезуит открыл дверь в другую комнату; там тоже горела лампа.
Из трусости или из хитрости (а быть может, и по той и по другой причине), мать и дочь вошли без пререканий. Девис-Рот бесшумно запер за ними дверь и опустил ключ в карман. Теперь осталось отделаться от мужчин. Он не сомневался, что, не будь здесь Гренюша, Жан-Этьен, не удовлетворившись обещанным, попытался бы силой завладеть всем, что у священника было при себе.
Бандит действительно предпочитал заполучить весь бумажник целиком. Но он боялся, как бы этот болван Гренюш не принял сторону незнакомца. Тогда пришлось бы бороться с обоими… Лучше уж удовольствоваться меньшим. И зачем только этот дурень затесался сюда?