— Ну нет! — возразил мальчуган. — Вы меня в обиду не дадите.
— Почему?
— Потому что я вам для чего-то нужен, хоть я — из шпаны. Иначе зачем вам было брать меня с собой? Даже господин Николя прогонял меня только после того, как я исполнял его поручение.
— Ну?
— Ну так вот, я вам еще пригожусь.
Мужчина удовлетворенно хмыкнул.
— Скверный мальчишка! Ты что, не любишь меня?
— Люблю, когда вы говорите, что поможете мне вернуться к маме.
— Идиот! Она пошлет тебя к чертям собачьим, твоя мамаша!
— Ну да, пока я такой, как сейчас; но когда я приоденусь, как вы обещали… Да, знаете, мне очень понравилось, когда вы пригласили жандарма ехать с нами в двуколке. Ведь вас-то он и разыскивал! Вот почему вы велели мне разукрасить вам физиономию.
Мужчина замахнулся на мальчишку; тот отскочил и при этом задел спящего соседа, который проснулся от толчка.
— Что такое?
— Ничего. Просто я нечаянно толкнул вас.
— А, ты француз? Послушай, ты не мог бы показать мне, как пройти туда, куда мне нужно?
— Мы с сыном еще плохо знаем Лондон, — вмешался мужчина, прикрывавший лицо платком. — Я работаю здесь же, в этом доме, так как нигде устроиться не могу.
— А кто вы по профессии? — спросил незнакомец, привыкший, видимо, разговаривать без обиняков.
— Каменотес из Вольвика, в Оверни. Меня изувечило, когда мы взрывали скалу.
— Бедняга! А я — крестьянин, из Вогезов.
— Вот как? Вам следовало бы там оставаться. Здесь пристроиться трудно.
— Я тут пробуду недолго, лишь до тех пор, пока не разыщу одного человека.
— Это другое дело.
— Как, по-вашему, могу я провести в этом работном доме несколько дней?
— Думаю, что можете.
— Есть здесь кварталы, где преобладают иностранцы?
— Есть французский квартал.
— Женщина, которую я ищу, — русская.
— Я слишком мало знаю Лондон, чтобы помочь вам.
— Эта женщина здесь, наверное, известна, так как она причастна к политике.
— Тогда сходите в немецкий клуб на Роуз-стрит. Может быть, вы найдете ее на митинге или на лекции.
— Большое спасибо за совет! — сказал вновь пришедший.
Его собеседник повернулся на другой бок и заснул.
Пробило семь часов — время подъема. Каждый, сдав ночную рубаху, получил занумерованный сверток со своими вещами. Крестьянин за ночь отдохнул; увидев, как обитатели работного дома отдают дань гигиене, он подумал, что в Лондоне, наверное, найдется достаточно фонтанов, где можно сполоснуть лицо, и не пошел к общему умывальнику с водой сомнительной чистоты, вокруг которого столпились ночлежники.
Если ночью все они выглядели одинаково безрадостно, то днем являли собой весьма причудливое зрелище. Здесь можно было увидеть одеяния самого различного цвета и самого разнообразного покроя, от парадных черных фраков до простых рабочих блуз; все — порванное, поношенное, чиненое и перечиненное. Здесь разыгрывалась заключительная сцена житейского карнавала. Балетмейстером была Нищета; отовсюду, изо всех закоулков, привела она сюда этих отщепенцев, похожих на участников пляски Смерти…
Старый углекоп из Гэмптона, изувеченный в шахте и ставший постоянным обитателем работного дома, позвал всех во двор.
Англичане умеют выращивать самых упитанных в мире быков и баранов, предназначенных на убой, но в той же Англии (как, впрочем, и во Франции, и в других странах) эксплуататоры создают невыносимые условия жизни и труда, уродствующие рабочих некоторых профессий. Старый калека-углекоп не составлял исключения: впалая грудь, сутулая спина, тощее и нескладное тело… Так действует на поколения шахтеров невыносимо тяжелая работа в узких подземных норах, более подходящих для крыс, чем для людей.
— Суп! Суп! — крикнул углекоп, все тотчас же высыпали во двор, получили там деревянные миски и железные ложки. Началась раздача горячей бурды, носившей название супа. Сколько людей, умирающих в Париже от голода, лишены даже и той жалкой пищи, какую можно получить в английских работных домах!
Джентльмен, проигравший все свое состояние, хлебал противную похлебку не спеша; старики, озябнув за ночь на каменном полу, долго отогревали худые руки над паром, прежде чем приступить к еде, а молодые жадно глотали свои порции с аппетитом, свойственным их возрасту. Мужчина, лицо которого было обвязано платком, ел без особой охоты; мальчик же, казалось, даже не заметил скверного вкуса варева.
После завтрака всех погнали на работу. Те, кто не жил здесь постоянно, должны были смолоть на механической мельнице по три-четыре мешка зерна.
