Ей вдруг стало страшно. Леся оглянулась назад и увидела, что к ней обращены совершенно плоские лица штурмана и первого пилота, они как будто размазались по стеклу и были искажены то ли ужасом, то ли безмерным удивлением.
— Ты, вообще, кто? — спросила она, стараясь овладеть собой. — Что это здесь за фигня? А?
— Патрик Бру, единственный и неповторимый мастер дезаэкспрессионизма, — с готовностью представился парнишка, улыбнувшись ещё шире. Казалось, её смятение доставляет ему несказанное удовольствие. — Любое истинное произведение искусства являет собой вселенную, единственную и неповторимую. И благодаря тому, что я проживаю не абы где, а на благословенном острове Сето-Мегеро, мне дана возможность слить воедино свою жизнь и своё искусство. Плоскость полотна для меня перестала быть непреодолимой гранью. Слава Тлаа!
— Кому-кому? — переспросила Леся, мысленно обращаясь к Роду и поочерёдно к другим богам.
Фиолетовый песок в сотне аршин впереди внезапно вздыбился, и сквозь него протиснулись макушки кумиров. Они росли на глазах — все семеро, и аллегория бесконечности завязалась в узел Линча. Вывернутые наизнанку горы наполнились раскалённой лавой, и порыв горячего ветра вышвырнул их обратно в пилотскую кабину. Некоторое время Леся ошарашенно смотрела на пейзаж, сохранивший все изменения, свидетельницей которых она только что была, только краска покрылась густой паутинкой трещин, как будто потрескалась от жара раскалившейся переборки.
Художник как ни в чём не бывало снова сидел в штурманском кресле, только от подошв его кед пахло палёной резиной.
— Шёл бы ты отсюда, маляр хренов! — в сердцах рявкнула на него Леся на родном языке. — Вали, откуда пришёл.
— Бай! — отозвался «заяц», помахал ручкой и растворился в воздухе.
— И что там было? — спросил Лют-Шаркун, когда запах палёной резины рассеялся.
— Что видели, то и было. — Ей вовсе не хотелось сейчас отвечать ни на какие вопросы, но было совершенно ясно, что братья по Верви от неё не отстанут, пока не узнают всё.
— Ну и как там? — принял на себя эстафету дознания Мал-Туробой.
— Мерзопакостно.
— Ну, — нетерпеливо потребовал штурман более полного ответа на свой вопрос.
— Не нукай! Не запряг, — парировала Леся, падая в освободившееся кресло. — Общались мы по-эверийски. Сам он родом из Бонди-Хома. Сейчас живёт здесь, на острове. Художник. Я ему понравилась. Любит пухленьких. Хочет писать мой портрет. Правда, говорит, мне его лучше не видеть. У него такая живопись, что головы от задницы не отличишь. Да вон — сами посмотрите. — Она ткнула пальцем в сторону картины, которая продолжала украшать переборку.
— А ты откуда по-ихнему можешь? — поинтересовался штурман, продолжая держать огнетушитель в боевой готовности.
— Учила — вот и знаю, — резко ответила Леся. — Это вы всю жизнь на кукурузниках летали, а я шесть лет на международных пассажирских рейсах отработала, пока начальство не чухнуло, что я в Верви состою.
— Он-то, хмырь этот, откуда взялся? И делся куда? — спросил Лют, подозрительно косясь на штурмана.
— А может, не такой уж он хмырь… Его, между прочим, Патриком зовут. Я спрашивала, а он говорит, что прилетел на волне собственного воображения, а как — сам не знает, да и наплевать ему на это.
— Волна воображения, значит… — задумчиво произнёс Лют-Шаркун. — Если когда-нибудь на остров попадём, будет ему на орехи, все его патлы вшивые повыдергаю.
— Ну нет. Только попробуй. — Леся гневно погрозила ему кулаком. — Забыл, что Кудесник сказал? Никакого насилия. Тлаа, говорят, ласку любит. Уж чего-чего, а этого добра у меня найдётся. А ты, психопат, положь огнетушитель, откуда взял, а то я тебя так приласкаю, что никакой доктор лечить не возьмётся! — рявкнула она на штурмана, который тут же послушно отправился разоружаться.
Сигнал радиомаяка возвестил о том, что борт 124/714 уже летит над территориальными водами Республики Сиар.
На сей раз посланник был в серой кепке, потёртом костюме с чужого плеча, украшенном двумя рядами орденских планок, и жёлтой рубахе сомнительной свежести. Он сидел на лавочке у входа в сельскую гостиницу, весьма успешно изображая из себя военного пенсионера. Ипат собирался пройти мимо, размахивая пустой авоськой, но дедок, едва они поравнялись, ухватил его за рукав и едва слышно прошептал:
— Да благословит Всевышний твоё одиночество, брат. — Со стороны всё это выглядело так, будто ветеран, стеснённый в средствах, просит у прохожего на опохмелку. — Тока тс-с-с-с…
— Господь на небе, а я на земле. — Пароль с прошлого раза не изменился, и это не шло на пользу дела — следовало придумать что-нибудь более будничное. Впрочем, отзыв произносить не было никакой необходимости, раз уж посланник знает его в лицо, но порядок есть порядок.
— Ну, как твой подопечный? — поинтересовался посланник, стряхивая с колен хлебные крошки.
— Спит. Умаялся…
— До утра не проснётся?
— Да вроде не собирался. Я бы и сам не прочь…
— Успеешь ещё. Иди за мной, только на пятки не сильно наступай.
