Когда я довожу ее до подъезда, сердечно попрощавшись и нахально расцеловав ее в обе щечки, по-итальянски, я вдруг начинаю испытывать нарастающую тревогу, потому что вдруг осознаю, что мое сердце уже бьется, замирая от свежих воспоминаний о прошедшем вечере, столь неправдоподобном и ярком. Думал ли я, что на исходе третьего десятка смогу вдруг ощутить себя на пороге неведомой, волнующей тайны, на разгадку которой теперь не жаль будет потратить годы жизни, нежного секрета, который теперь можно будет потихоньку, деликатно раскрывать день за днем, все больше доверительно открываясь теплым, отогревающим закоченевшие, атрофированные силы сердца лучам столь близкого, столь манящего, столь очевидного во всей своей незатейливости счастья. И вот уже шевельнувшуюся во мне тревогу и неуверенность в исходе полностью заглушает радостное, торжествующее ощущение полноты жизни. Наконец-то я отделываюсь на целых несколько часов от постоянно преследующего меня в последние годы чувства скольжения на краю обрыва. Я совершенно забываю о нем, потому что нежданно-негаданно встретил лицом к лицу нечто столь сильное в своей неподдельности, что оно оказалось способным заставить полностью затихнуть неумолчный, настойчивый шепот внутренних демонов, давно и прочно сросшихся с усталой и измученной душой. Проводив Ингу до подъезда, он не уходил до тех пор, пока не добился ее обещания съездить с ним на выходные на городской пляж до его очередного отъезда на Сахалин. В ответ на его встречное обещание покатать ее на американских горках она звонко рассмеялась и, тоже чмокнув его в щеку, убежала домой. Альберт вздохнул, мечтательно глядя ей вслед. Жизнь определенно улыбалась ему сегодня.
<p>Эпилог</p>
