– Полиция годами не обращала на это особого внимания, потому что пропадали только слуги, по одному за раз, и никаких трупов найдено не было. Но теперь им придется работать в полную силу. Теперь есть труп и показания Филиппа, и, может быть, они все же примутся за дело как следует. Возможно, нам удастся предотвратить еще чье-нибудь убийство. – Он встречается со мною взглядом. – Тогда, по крайней мере, смерть Айви будет не напрасной.
– Надеюсь, ее смерть не останется и неотомщенной, – тихо говорю я. – Значит, Филипп сказал правду относительно нападения?
– Может, это и неправильно, но я слегка разочарован. Потому что кое-что в этом человеке мне по-прежнему не нравится, – отзывается Брок, и я подавляю мрачный смех, потому что чувствую то же самое.
Мой взгляд падает на серебристые лезвия коньков Якоба, лежащих между толстыми стопками книг.
– Брок… ты можешь сделать для меня кое-что еще?
– Что угодно, – отвечает он.
Мысленно нарисовав картину, я наклоняюсь, прикасаюсь к мерцающим полозьям и улыбаюсь про себя.
Когда до салона остается всего два дня, Вестергарды достаточно приходят в себя, чтобы принять короля у себя дома, а я еще ничего не сказала никому. Однако по окончании салона намереваюсь отправиться в Копенгаген и поискать там работу прачкой или судомойкой. Там, где мне не понадобится магия. Там, где я смогу жить достаточно близко, чтобы время от времени видеться с Якобом, Лильян или Евой.
Может быть, я даже увижу, как Ева делает карьеру в Датском Королевском балете.
Лильян вместе со мной сидит допоздна, помогая мне подшивать внутренние детали Евиного платья для салонного обеда в тех местах, где ее любительские, не особо умелые стежки не будут видны.
– Ты еще не сказала Якобу? – спрашивает она, продевая серебряную нить в ушко иглы.
– Нет, – отвечаю я и поправляю свои атласные манжеты. С тех пор как поклялась не использовать магию, Фирн не разросся и не распространился дальше, и это заставляет меня гадать, не может ли он с течением времени раствориться или рассеяться. – Но я скажу завтра, – обещаю ей, так же как и себе.
Когда на следующий день после обеда я сижу на подоконнике в своей крошечной рабочей комнате и Якоб стучится в дверь, мое сердце начинает колотиться в груди, словно перестук весеннего дождя.
Я смотрю на свое отражение в оконном стекле, приглаживаю чуть растрепавшиеся волосы, а потом открываю дверь.
– Привет, Марит, – говорит Якоб. Уголок его губ слегка приподнимается, когда он видит меня. – Я нашел кое-что, что может тебя заинтересовать.
В руках он держит толстую энциклопедию драгоценных камней, подаренную мне на Рождество.
Я делаю шаг в сторону, чтобы впустить его, и внутри у меня словно вспыхивает молния. Якоб постукивает пальцем по книге.
– Здесь есть статья о камнях, меняющих цвет. Это случается, когда они подвергаются воздействию света.
– Вот как? – переспрашиваю я с нотками подлинного интереса. Якоб открывает энциклопедию, показывая маленький рисунок.
– Этот камень называется прустит. Он не особенно ценный, и, насколько мне известно, с ним не связано никаких интересных мифов или легенд. Но я подумал, что тебе следует взглянуть на него, просто на всякий случай.
– Прустит… – повторяю я. На иллюстрации изображен маленький красный камень, несколько напоминающий тот, что оставил мне отец.
– Иногда именуемый «рубиновым серебром», прустит – редкий минерал с ярко-красным металлическим блеском, – читаю я. – Камень следует держать в темном месте и не подвергать воздействию солнечных лучей, поскольку всякий раз, оказываясь на свету, он немного темнеет, пока в конце концов не становится совершенно черным.
Камень, который темнеет. Как тот, что носит Филипп.
Якоб встречается со мной взглядом, аккуратно кладет книгу на стол и поворачивается, чтобы уйти. Но когда он берется за дверную ручку, я говорю:
– Якоб… подожди.
Он останавливается и снова поворачивается ко мне лицом.
– Думаю, что могу помочь тебе, – говорю я и сглатываю, теребя свои атласные манжеты, сердце мое замирает. – В твоих исследованиях.
Я расстегиваю манжеты и нерешительно вытягиваю перед собой руки. И, если я когда-либо и сомневалась в том, что Якоб ко мне неравнодушен, все сомнения исчезают, когда я вижу его лицо. На нем отражается неприкрытая боль и тревога, и это говорит мне больше, чем любые слова.
– Марит, – произносит он, делая шаг ко мне. Глаза у него одновременно темные и яркие, он дышит с трудом, а голос его делается низким. – Теперь я… – он сжимает руки в кулаки. – Обещаю, – сквозь стиснутые зубы выговаривает он, – что не остановлюсь, пока не найду средство помочь тебе.
Несмотря на напряжение во всем теле, он берет меня за запястья невероятно мягко и проводит самым кончиком указательного пальца вдоль моих вен, словно исследуя рудные жилы. Это головокружительное ощущение, от которого по моей коже пробегает дрожь, а все чувства невероятно обостряются.
– Я хочу, чтобы ты взял с собой образец этого, – тихо говорю я. – Прежде чем ехать к доктору Хольму…
