Он с интересом подумал, как: в действительности она ощущает находящегося внутри нее ребенка. Примитивные существа хорошо чувствуют состояние собственного тела, те жизненные процессы, которые происходят внутри них. Они могут узнать многое, не прибегая к специальным устройствам для обследования своего организма. Какой-то первобытный инстинкт, которым они обладают, дает им информацию изнутри. Тогда, может быть, причиной ее злости является их потенциальный наследник?
— Смотри, — произнесла Рут.
Келексел сел прямо, сконцентрировал свое внимание на сцене — священном овале, где возникают полу-люди Фраффина и разыгрывают свои сценки. Там сейчас двигались фигуры — большие первобытные Чемы. Келексел неожиданно припомнил одно суждение о продукции Фраффина. "Это театр марионеток, которые кажутся более живыми, чем мы сами". Да, эти создания всегда производили эмоциональное и физическое впечатление, которое было сильнее естественного ощущения жизни.
— Это мои родственники, — сказала Рут. — Брат и сестра моего отца. Они приехали на суд. Это номер в мотеле, где они остановились.
— Мотель? — Келексел соскользнул с постели, подошел к Рут и встал позади нее.
— Временное жилище, — пояснила она. И подвинулась ближе к пульту управления.
Келексел оглядел помещение. В освещенном пространстве была видна комната с выцветшими, когда-то каштановыми, стенами. Тощая женщина с соломенными волосами сидела на краю кровати с правой стороны. На ней был розовый халат. Рукой, на которой отчетливо проступали набухшие вены, она прижимала к глазам мокрый от слез платок. Она выглядела такой же блеклой, как и вся обстановка — усталые невыразительные глаза, впалые щеки. Очертаниями головы и тела она напоминала Джо Мерфи. Глядя на нее, Келексел подумал: неужели Рут когда-нибудь станет такой же. Нет, конечно нет. Глаза женщины смотрели из глубоких темных впадин под темными бровями.
Перед ней стоял мужчина.
— Так что, Клоди, — сказал мужчина, — не припоминаешь ничего…
— Я не могу заставить себя вспомнить, — ответила она, всхлипывая.
Келексел проглотил слюну. Он чувствовал, что его тело мысленно переносится в комнату, где находятся двое этих существ. Это было жуткое ощущение — отталкивающее и вместе с тем притягивающее. Сверхчувствительные нити проекционной паутины передавали удушливый сладкий запах, исходивший от женщины. Он вызывал тошноту.
— Я помню, Джои отправился один — маленькое белое пятно в темноте. А потом он завопил: "Джои! Берегись, сзади тебя страшный ниггер!"
— И Джои побежал! — воскликнул Грант. — Да, я помню.
— Он поскользнулся и упал в грязь.
— Он вернулся весь грязный, — сказал Грант. — Я помню. — Он усмехнулся.
— А когда па обнаружил, что Джои надул в штаны, он взял ремень для правки бритв. — Голос Клоди потеплел. — Джои был такой милый малыш…
— Да, а па был крутой парень, это точно.
— Какие забавные вещи ты иногда вспоминаешь, — заметила она.
Грант подошел к окну, отодвинул каштановую занавеску. Повернувшись, он продемонстрировал свое лицо — он был похож на Рут, только гораздо массивнее. По лбу у него тянулась горизонтальная линия — след от шляпы — под ней лицо было темным, а часть лба над ней — совершенно белой. Его глаза были спрятаны в темных провалах под выцветшими бровями. Темные узловатые вены виднелись на руках.
— Вот уж, действительно сухие места, — сказал он. — Ни одного зеленого листка не видно.
— Я не могу понять, почему он сделал это, — сказала Клоди.
Грант пожал плечами.
— Он был странный, наш Джои.
— Послушай, что ты говоришь! — Она вздрогнула. — БЫЛ странный. Как будто, его уже нет.
— Думаю, можно сказать, он уже мертв. — Грант покачал головой. — Или он умрет, или его поместят в сумасшедший дом. Это, по-моему, одно и то же.
— Я слышала, ты много болтал о том, как и что происходило, когда мы были детьми, — сказала она. — Как думаешь, было тогда в нашей жизни что-нибудь такое, почему он сейчас… смог так поступить?
— А, по-твоему, что могло повлиять?
— А то, как па с ним обходился.
Грант нашел торчащую из занавески ниточку. Он оторвал ее и обмотал вокруг пальца. Сверхчувствительная паутина передала закипающий в нем гнев. (Келексел не мог понять, зачем Рут показывает ему эту сцену. Он знал, что она испытывает боль, глядя на происходящее, но не мог объяснить, как она может обвинять его в чем-то или сердиться на него из-за этой сцены.)
— Однажды мы поехали в деревню, послушать хороших черных певцов, — неожиданно сказал Грант. — В фургоне, запряженном мулами, помнишь? Джои не хотел ехать вместе со всеми. Он был страшно зол на па за что-то. Но па сказал, что он еще слишком мал, чтобы одному оставаться дома.
— Тогда ему было уже девять лет, — со вздохом заметила она.
Грант подошел, будто ничего не слышал.
— А потом Джои отказался выйти из фургона, помнишь? Па сказал: "Выходи, парень. Разве ты не хочешь послушать этих негров?" А Джои ответил: "Я лучше останусь с мулами и фургоном".
Клоди кивнула.
Грант выдернул еще одну нитку из занавески. Еще раз взглянув в окно, он сказал:
