– Меня интересуют только Карузо. – Чиновник задал несколько вопросов и остался, похоже, удовлетворен ответами. Оплатили ли они переезд? Да. – А у вас есть работа в Америке?
Сальваторе услышал твердый ответ отца: «Нет».
Сальваторе знал это. Джованни Карузо предупредил семью. Хотя дядя Франческо нашел ему место, об этом следовало молчать, иначе чиновники с Эллис-Айленда отправят его обратно. Это странное правило объяснялось, по его словам, двумя причинами. Первая заключалась в том, что Соединенные Штаты предпочитали людей, согласных на любую работу. Вторая – в намерении воспрепятствовать незаконному промыслу. Существовали так называемые патроны – padrone, – которые сулили рабочие места, оплачивали переезд и даже сопровождали иммигрантов, хотя патрон, естественно, путешествовал первым или вторым классом. Простаки верили патрону как соотечественнику-итальянцу. Он дожидался их в парке неподалеку от пристани и отвозил к новому месту жительства. И вскоре приезжие оказывались в его власти на положении рабов, лишаясь всего, что имели.
Удовлетворенный дознанием, человек за столом махнул им, чтобы проходили.
– Добро пожаловать в Америку, синьор Карузо, – улыбнулся он. – Желаю удачи.
Они прошли через турникет, спустились по лестнице и очутились в багажном помещении. Там им выдали ланч в упаковке и пакет свежих фруктов. Они нашли свои чемоданы и деревянный сундук. Ничего не украли. Сальваторе смотрел, как отец и Джузеппе грузят вещи в тележку. Им сказали, что багаж доставят бесплатно по любому адресу, но Кончетта испытала столь великое облегчение при виде его в целости и сохранности, что больше не собиралась выпускать пожитки из виду.
Она все еще тревожно осматривалась в поисках дяди Луиджи, но Сальваторе не суетился, так как знал, что тот не придет.
Неожиданно мать разразилась криками:
– Луиджи! Луиджи! Мы здесь!
Она взволнованно замахала – и точно: Сальваторе увидел в дальнем конце комнаты дядю, который с улыбкой направился к ним.
– Дядя Луиджи! – бросился к нему Сальваторе.
Дядя шагал со своим чемоданом. Он подхватил Сальваторе свободной рукой и донес до сестры.
– Где ты был? – спросила она. – Мы все глаза проглядели!
Дядя Луиджи опустил Сальваторе на пол.
– Я прошел раньше вас. Жду уже десять минут.
– Слава богу! – воскликнула она.
Но Сальваторе разволновался еще пуще:
– Дядя Луиджи, тебя пустили в Америку! Все-таки пустили!
– Конечно пустили. Почему бы и нет?
– Потому что ты полоумный. Всех сумасшедших отправляют домой.
– Что?! Ты назвал меня сумасшедшим? – Дядя влепил Сальваторе пощечину. – Так-то ты разговариваешь с дядей? – Он повернулся к Кончетте. – Вот, значит, как ты воспитываешь детей?
– Сальваторе! – возмутилась мать. – Что ты такое говоришь?
Горячие слезы застлали взор Сальваторе.
– Это правда! На сумасшедших рисуют крестик, а доктора из сумасшедшего дома расспрашивают их и отправляют домой!
Дядя Луиджи замахнулся снова.
– Хватит, – сказала мать, когда Сальваторе уткнулся в ее юбку. – Луиджи, помоги Джованни с чемоданами. Как будто у нас было мало хлопот! Poverino[53], он не понимает, что городит.
Через несколько минут Сальваторе, оказавшийся рядом с отцом, всхлипнул:
– Дядя Луиджи ударил меня!
Но отец ничем его не утешил.
– Сам виноват, – отрезал он. – Будешь знать, как хранить секреты.
Телефон зазвонил перед самым полуднем 17 октября. Ответил дворецкий. Затем он вошел к Роуз и сообщил, что ее спрашивает муж.
– Передайте ему, что через минуту спущусь, – сказала она, застегивая жемчужное колье-чокер. Оно очень шло к серому шелковому платью.
При всей любви к Уильяму она осталась недовольна его звонком. Он должен был помнить, что она занята. Именно в этот день она ежемесячно вывозила на прогулку бабушку.
И хотя прогулка со старой Хетти Мастер была продиктована долгом, Роуз находила в ней и приятное. Хетти стукнуло почти девяносто, но ум ее оставался острым как бритва. Порой она выезжала в собственном экипаже, но любила и когда ее вывозили, а темы для бесед никогда не иссякали. Она ежедневно читала газеты, а после того, как Роуз познакомила ее с последними достижениями детей, Хетти не упускала случая задать острые вопросы о сравнительных взглядах пулитцеровской прессы и газет мистера Херста[54], на которые Роуз не сразу могла ответить.
Да и семейству, как для честолюбия Роуз, было очень приятно иметь столь яркую фигуру из прошлого.
