Если бы он знал, то добавил бы, что скульптор из Эльзаса, что на франко-германской границе, был знатоком и Египта, а потому не приходилось удивляться, что памятник Свободе – такой же вечный, как пирамиды, – заодно отразил современную версию классического духа, французскую Вторую империю с намеком, возможно, и на германское могущество.
Они миновали Эллис-Айленд. Пассажиры первого и второго класса, располагавшиеся в каютах, не проходили процедуру, обязательную для остальных. Они уже подверглись короткому и вежливому досмотру непосредственно на борту, до того как судно вошло в бухту, и были вольны беспрепятственно сойти на берег.
Справа по борту возник Губернаторский остров, затем – оконечность Манхэттена с ее маленьким фортом и парком. За ней показалась Ист-Ривер, украшенная лесом пароходных труб и высоченных мачт парусников. Слева по борту Сальваторе увидел высокие скалы Палисадов, уходящие к Гудзону. Через несколько секунд судно начало медленно поворачивать к хобокенскому причалу на берегу Нью-Джерси, где находились доки для немецких кораблей.
За рекой на многие мили раскинулся Нью-Йорк. Дома из кирпича и песчаника, улица за улицей; там и тут – скопления офисных зданий в несколько этажей. Неподалеку виднелся темный шпиль церкви Троицы, а дальше – устремленные в небо готические башни Бруклинского моста, однако еще грандиознее выглядел десяток небоскребов, высота которых превышала триста футов. Но пока пассажиры пожирали глазами город, Сальваторе начал думать кое о чем другом.
Все произошло у железной лестницы, которая вела на палубу. Именно там он подслушал слова отца. Другие дети не услышали, потому что уже свернули за угол.
Непосредственно перед этим родители разругались из-за дяди Луиджи. Отец сетовал на какой-то его поступок, а мать, как обычно, защищала дядю. Сальваторе не очень-то и прислушивался. Но потом отец повернулся к матери со словами:
– Знаешь, что будет на Эллис-Айленде? Твоего братца отправят домой.
– Не говори так, Джованни! – возмутилась мать.
– Но это правда. Я знаю, как это происходит, я говорил с человеком, который там побывал. Они проверяют не только глаза и грудную клетку – у них есть специальные врачи, которые вылавливают полоумных. Им рисуют на груди крестик, сажают на лавочку и беседуют. Одна минута – и готово! – Он подкрепил сказанное жестом. – Они знают свое дело. Это специалисты из лучших в Америке приютов для душевнобольных. Они мигом поймут, что твой брат не в своем уме, и отправят его обратно в Италию. Ecco[51]. Сама увидишь.
– Молчи, Джованни, я не желаю это слушать! – воскликнула мать.
Но Сальваторе прислушался. И когда они поднялись на палубу, он дернул отца за рукав и шепнул:
– Это правда, папа, что дядю Луиджи вышлют за то, что он сумасшедший?
Отец серьезно взглянул на него:
– Ш-ш-ш! Это секрет. Не смей никому говорить! Пообещай мне.
– Обещаю, папа, – сказал Сальваторе, но ему было страшно хранить эту тайну.
Они сошли с судна только через час. Его отец, Джузеппе и дядя Луиджи несли по тяжелому чемодану. Чемодан дяди из ротанга грозил лопнуть в любую секунду. Был еще деревянный сундук, который отвезли в тележке. Пассажиров третьего класса провели через причал к баркасу. Отец торопил своих, чтобы очутиться в первых рядах. Он переговорил с людьми, вернувшимися из Америки в Италию, и хорошо знал местные порядки.
– Иногда целый день маринуют на этом баркасе, прежде чем пустить на Эллис-Айленд, – сказали ему. – В такую погоду лучше находиться внутри, а не на палубе.
Когда все погрузились, путь до острова занял считаные минуты. И хотя им пришлось подождать, не прошло и часа, как они встали в очередь, медленно продвигавшуюся к широкому дверному проему.
Главную роль на Эллис-Айленде играло большое красивое здание красного кирпича, с четырьмя надежными башнями по углам, которые ограждали линию крыши огромного центрального зала. Очередь двигалась неспешно, но неуклонно. Внутри громогласно командовал какой-то человек, а носильщики забирали багаж. Мать Сальваторе не хотела отдавать чемодан из страха, что его украдут, но ее все равно заставили. Затем все вошли в вестибюль, и Сальваторе обратил внимание на мелкую белую плитку, покрывавшую пол. В вестибюле стояли военные врачи в темных мундирах и сапогах, а также помощники в белом, которые знали итальянский язык и говорили людям, что делать. Вскоре на Сальваторе оказалось несколько пришпиленных ярлыков. Он держался ближе к матери и Анне.
Затем мужчинам велели отойти в одну сторону, а женщинам и детям – в другую. Отцу, Джузеппе и дяде Луиджи пришлось их покинуть. Сальваторе расстроился, так как знал, что дядя не вернется, и крикнул: «До свидания, дядя Луиджи!» – но тот не услышал.
