Было совершенно ясно, что ей лучше подчиниться. Вот она и рассказала леди все, что та хотела знать. Тогда леди выразила желание посетить ее дом и познакомиться с родными. Так и вышло, что Анна, отработав день, забрала из парка Сальваторе с Анджело, а леди отвезла их всех на Малберри-стрит в своем автомобиле. «Роллс-ройс», остановившийся у входа, мгновенно вызвал всеобщие пересуды. Когда же леди сказала, что хочет отвести ее в воскресенье к друзьям, чтобы и они послушали про фабрику, отец заколебался, но миссис Мастер дала ему визитку с адресом, предложила двадцать долларов за причиненные неудобства, и было решено, что Анна пойдет, но только с сопровождением.
– Меня зовут Анна, – начала она, – а моя семья живет на Малберри-стрит.
Она поведала о том, как ребенком приехала в Америку из Италии, как отец лишился всех сбережений во время паники 1907 года, как братьям пришлось бросить школу и как они все работают, чтобы снова встать на ноги. Ей было видно, что слушателям нравится рассказ. Слова о потерях во время паники вызвали гул сочувственный, а о тяжком труде – одобрительный. Она объяснила, как трудно приходилось ее матери, которая работала дома, и как она устроилась на фабрику «Трайангл», где условия труда были лучше.
Тут леди перешла к вопросам.
– А есть ли на фабрике профсоюз? – осведомилась Роуз.
– Товарищеский, внутренний.
– Но вашим хозяевам не понравился внешний, женский тред-юнион. Вы не хотели в него вступить?
– Нет.
– Что произошло с вами, когда начались увольнения?
– Родители хотели, чтобы я работала дальше. И наш священник сказал то же самое. Ну, я и пошла к мистеру Харрису.
– И он взял вас обратно?
– Да.
– А новеньких принял?
– Да.
– Они такие же приличные девушки, как вы, итальянки и католички?
– Да.
– А те, кто лишился места и вступил в профсоюз, – они в основном еврейки?
– Да.
– Спасибо, дорогая. Можете сесть. – Роуз повернулась к дамам. – По-моему, всем очевидно, что это честная женщина. И я уверена: на отдельных фабриках есть причины для недовольства, с которыми надо разобраться, но нам следует действовать осторожно. Почему еврейским девушкам хочется того, чего не желает Анна? Ради чего они бастуют – хотят улучшить условия труда или преследуют политические цели? Сколько среди этих русских социалистов? – Она торжествующе огляделась. – Мне кажется, что в этом вопрос.
Роуз насладилась наступившим молчанием. Главное, ей удалось немного вразумить аудиторию. Собравшиеся удивились бы еще сильнее, прочти они небольшую заметку с отчетом в том, как на ланче у старой миссис Мастер представители семьи Мастер, отлично знакомые с истинными условиями труда работников, не все из которых участвуют в забастовке, оспорили мотивы отдельных стоящих за нею агитаторов-социалистов. Старая Хетти переживет свой звездный час, благо ее ланч запомнится, но только не так, как она замышляла. А репутация семьи будет спасена. Этим же вечером историю напечатают в нескольких газетах.
Хетти сидела ошеломленная. Она не верила своим ушам. Жена ее внука явилась сорвать прием своим вероломным поступком. Ее реакция была быстрой и естественной. Роуз, бесспорно, знает, что трастовые фонды всяко вернутся к Уильяму, но если она воображает, что поживится в этом доме чем-то еще, то пусть оставит надежду.
Хетти огляделась, не спасет ли кто-нибудь положение. Ее взгляд наткнулся на Эдмунда Келлера. Стоит попробовать.
– Что скажете, мистер Келлер? Будете нашим рыцарем в блестящих доспехах?
Эдмунд Келлер помедлил. Он симпатизировал старой Хетти Мастер и был рад удружить. Но еще важнее была истина. А истина выглядела сложнее, чем преподносила Роуз.
Он достаточно хорошо знал город, чтобы понимать решимость русских иммигрантов, пострадавших от политического и религиозного преследования, бороться в новом дому со всем, что казалось им угнетением. С другой стороны, итальянцы бежали лишь от нищеты. Они пересылали в Италию деньги; многие даже не собирались оставаться в Америке – в порту порой бывало больше отбывающих итальянцев, чем новоприбывших. У них было меньше причин затевать беспорядки и участвовать в политическом процессе, а скверное обращение они, хотя и не были обязаны терпеть, сносили. И если существовала вещь, которую Эдмунд Келлер как ученый ненавидел всем сердцем, то это упрощение фактов вплоть до их искажения.
– У фабрики «Трайангл» стоят пикеты? – спросил он у Анны.
– Да, сэр.
– Там есть еврейские девушки?
– Да, сэр.
– А итальянские?
– Да, сэр.
– Сколько же их, итальянских, – может быть, четверть?
– Наверное, да.
– Почему вы не стоите в пикете?
Анна заколебалась. Она вспомнила, как женщина из профсоюза набросилась на нее за то, что она шла на работу, и гневно осведомилась, как может она предавать остальных девушек. Ей стало очень стыдно. Но вечером, когда Анна заговорила об этом с родителями, отец запретил ей возвращаться к этой теме.
– Мои родные этого не хотят, сэр.
По комнате пробежал шепоток. Келлер повернулся к Роуз Мастер.
