Первым делом он повстречался во дворе с Чарли и его отцом. Оба оделись к обеду, но Уильям хотел отогнать машину. Они провели несколько очень приятных минут, обсуждая «роллс-ройс», после чего Уильям спросил, не хочет ли Эдмунд прокатиться. Тот вежливо выразил беспокойство, что хозяйке придется ждать. Зная, что та была бы счастлива, если бы Келлер укатил в штат Мэн, Уильям заверил его, что ничего страшного не случится. И они доехали по Пятой авеню до самой Вашингтон-сквер, потом сделали круг, направились по Шестой и вдоль южной стороны Центрального парка, мимо отеля «Плаза» снова на Пятую. Уильям вел машину с нескрываемым наслаждением и оживленно разъяснял Келлеру ее технические достоинства. Они вернулись, спустились на лифте в гараж и, разрумянившиеся от вечернего воздуха, присоединились к находившейся в гостиной Роуз. Тут подали и обед.
Он проходил в столовой. Стол освободили от вставных досок, и трапеза протекала в интимном кругу, хотя и сопровождалась положенными церемониями. Эдмунд сидел между Уильямом и Роуз напротив юного Чарли.
Беседовали непринужденно. Эдмунд поделился с Роуз восторгами в адрес автомобиля, потом Чарли перевел разговор на Теодора Келлера и его фотографии, в том числе – великолепный снимок Ниагарского водопада, заказанный дедом Уильяма. Теодору Келлеру было далеко за семьдесят, и Эдмунд сообщил, что после его кончины станет хранителем всех отцовских работ. «Это огромный архив», – сказал он. И беседа плавно перешла на Гражданскую войну, а дальше – на нынешнюю, с Германией.
Уильям и Эдмунд обсудили, удастся ли конвоям избегнуть в Атлантике немецких подлодок, и все задались вопросом, как долго продлится война. Затем Келлер заметил, что это трагедия не только в смысле людских потерь, но и культурная.
Как только Соединенные Штаты вступили в войну, в стране началась отвратительная антигерманская истерия. Все немецкое оказалось под подозрением. Закрывались немецкоязычные журналы, тогда как в Британии, напомнил Келлер, поста лишился даже лорд Ченселлор, который в минуту неосторожности обронил, что продолжает любить немецкую музыку и философию.
– А как быть со мной? – осведомился он. – Я из немцев и всяко не перестану слушать Бетховена и читать Гёте и Шиллера только потому, что идет война. Это абсурдно. Да я и немецкий знаю!
– В самом деле? – спросил Уильям.
– Да. Отец не мог связать и двух слов, но несколько лет назад я увлекся немецкой литературой и захотел читать в подлиннике, вот и начал брать уроки. Теперь говорю почти бегло.
Тут беседа переключилась на движение за трезвость, которое становилось все более назойливым и нетерпимым.
– Ненавижу эту публику! – с чувством сказал Чарли.
Отец улыбнулся и заметил, что оно и неудивительно. Келлер вежливо поинтересовался мнением Роуз.
– Мы принадлежим к Епископальной церкви, – невозмутимо ответила она.
Келлер не может не знать, что люди вроде нее не имеют никакого отношения к этим призывам ввести «Сухой закон» – все более громким и даже достигшим конгресса. Это затеяли методисты, баптисты, конгрегационалисты и прочие церкви, которые обслуживали совсем другие слои населения.
– Забавно то, – сказал Уильям, – что если «Сухой закон» примут, то нам, вероятно, придется сказать спасибо войне. Может быть, Епископальная и Католическая церкви его и не поддерживают, но самые ярые противники – пивовары, а все они в основном из немцев. А все немецкое, как вы справедливо заметили, Келлер, сейчас настолько не в чести, что их никто не желает слушать. Вот уж и правда абсурд.
А что хозяйка думает о женском избирательном праве?
– Женском избирательном праве? – Роуз помедлила. Дело Алвы Бельмон развивалось не без побед, хотя суфражистки притихли, так как вниманием общества завладела война. Роуз было тошно разделять взгляды Алвы Бельмон, но она нехотя буркнула: – Полагаю, его введут. Должны ввести.
Роуз видела, что хотя Уильям с пониманием отнесся к ее опасениям насчет Келлера, он все-таки счел историка интересным человеком. Ему захотелось узнать мнение Келлера о событиях в России. Тот удивил ее своим пессимизмом.
– Ситуация непредсказуема, – ответил он, – но если история чему-то учит, то мне страшно. Французская революция была прекрасна, но установила террор.
– По мне, так трагедия в том, – сказал Уильям Мастер, – что экономика России, несмотря на все трудности, стремительно развивалась, пока не началась война. Россия могла стать процветающей и благополучной страной.
Однако Келлер не согласился:
– Я не думаю, что царь сохранил бы власть. Как историк, могу предсказать кровавую бойню, но трудно винить русских в желании сменить правительство.
– Даже руками социалистов? – спросила Роуз.
Келлер подумал. Ему хотелось высказаться честно.
– Пожалуй, да, будь я на месте русских.
Роуз ничего не сказала. Умный ответ, но он ничуть не изменил ее мнения о политических предпочтениях Эдмунда Келлера. Однако Чарли не терпелось поглубже вторгнуться на эту опасную территорию.
– А как по-вашему, капитализм угнетает рабочих? – спросил он. – По-моему, угнетает.
Келлер замялся.
