Впрочем, аплодисменты публики стали Алексееву слабым утешением. В Рязань его, утомленного заграничным путешествием, повезли во втором классе. Пьесу дали, но роль не лезла в голову — отвлекали вагонный шум, болтовня, суета, бесконечная ходьба пассажиров. Ломило затылок, от волнения сжималось сердце. Уединиться в Рязани не получилось: играли в полковом клубе, на маленькой любительской сценке. Вместо мужских и дамских уборных — единственная комната, разгороженная ширмами, и актерское фойе, где был накрыт чай с самоваром. Здесь же, услаждая слух зрителей, занимающих места, бил в барабаны и трубил в трубы военный оркестр. Марши, марши, ничего кроме маршей. Голова разболелась окончательно, играть пришлось под суфлера, который, к счастью, оказался выше всяческих похвал. Выход к публике сопровождался свистом: ждали Южина, а дождались не пойми кого. Алексеев даже ушёл за кулисы, дал себе торжественную клятву без промедления вернуться в Москву, гори «Счастливец» синим пламенем, выругался злым шёпотом — и вышел на сцену опять.
Ничего, отыграл. Больше не свистели, напротив, хлопали.
После спектакля труппа уехала на станцию, но к поезду опоздала. Заночевали в Рязани, ужин экспромтом устроили поклонники. У Алексеева стучало в висках, ноги подкашивались, кровь отхлынула от лица. Со всей возможной искренностью он завидовал Федотовой — актриса годилась Алексееву в матери, но при этом была свежа, подтянута, разговорчива. Боже мой! Она даже кокетничала с офицерами, не разбирая чинов, и молоденькие поручики, а с ними и седые полковники распускали павлиньи хвосты от стены до стены. Каждый считал своим долгом поднести Гликерии Николаевне чаю с мёдом, и она к вящему изумлению собравшихся хлестала стакан за стаканом, лишь бы погорячее. От спиртного, впрочем, отказалась, приняв лишь рюмочку коньяка эриваньского завода Нерсеса Таирянца.
— Я из-за границы, — зачем-то объяснил Алексеев Федотову-младшему.
Оправдываться было нелепо, да и не за что. Напротив, вся труппа должна была благодарить его за подмену Южина. Следовало промолчать, жаль, не получилось.
— Я месяц в дороге. Я устал.
Федотов криво улыбнулся:
— Мама больна, — он пожал плечами: мол, всякое бывает. — У нее тридцать восемь градусов температуры. Инфлюэнца, третий день. Полагаю, от Южина заразилась.
«Тренировка, — подумал Алексеев. Краска стыда залила ему щёки, миг назад белые как мел. — Выдержка. Дисциплина. Вдохновение от Аполлона? Напрасно, батюшка! У Аполлона своих дел достаточно».
Дома его ждали десять казней египетских. Отец бушевал, усадьба сотрясалась от его справедливого гнева. Любимовку впору было переименовывать в Головомоевку. Спасли актёрствующего шпиона пресловутые семнадцать страниц — план реорганизации производства.
— Слияние, — громко произнес Алексеев.
Вклиниться в отцовский монолог ему удалось с трудом.
— Что — слияние? Какое ещё слияние?!
— Слияние с нашими основными конкурентами. Я говорю о компании Вешнякова и Шамшина…
— Продолжай.
Отец внезапно успокоился.
— Оснащение фабрики современными машинами, — развивал успех Алексеев. — Освоение производства позолоченной нити. Она выглядит, как золотая, при этом стоит гораздо дешевле.
— Я тебя слушаю.
— Перестраиваем старые цеха…
— Для этого понадобится новое здание.
— Двухэтажный корпус. Котельную и кузнечную мастерские размещаем отдельно.
— Почему отдельно?
— Они шумят и загрязняют воздух. Далее мы радикальным образом меняем технологию волочения и покрытия изделий благородными металлами. Новые машины обеспечат нам снижение себестоимости продукции и увеличение производительности труда.
— В два раза? В три?
— В десять.
— Это беспочвенные мечты.
Взгляд отца противоречил сказанному. Глаза его уже горели огнём, хорошо знакомым сыну.
— Осваиваем новые рынки, — Алексеев сделал вид, что не расслышал. — Персия, Турция, Индия, Китай. Мода на золотое шитьё у них устойчивей пирамид.
— Рассмотрим на правлении, — буркнул отец. — Там и решим, сможешь ли ты, шалопай, впоследствии возглавить семейное дело.
«Возглавить, — подумал Алексеев. — Когда ещё это будет?»
— Вот увидишь, — он хлопнул отчётом по столу, — это непаханое поле…
Урожая, взращённого на этом поле, отец не увидел. Он застал самое начало пахоты: расчеты, сметы, закладка фундамента нового здания. Спустя полгода после рязанских гастролей, в январе девяносто третьего, Сергей Алексеев-старший — потомственный почетный гражданин, коммерции советник и директор правления промышленного торгового товарищества «Владимир Алексеев» — скончался в возрасте пятидесяти семи лет.
— Здесь останови.
— Та шо ж вы, пан ясный? Бачь, яка ожеледь, га?! Я, ить, вас до само̀го вокзалу вiдвезу!
— Сказал — здесь сойду.
Миша Клёст глянул по сторонам, заприметил на краю площади магазин готового платья и соизволил пояснить:
— В дорогу кое-что купить надо.
