— Кто-кто?
— Канительщик. Золотое и серебряное шитьё.
— Хорошее дело. Прибыльное?
— Как когда.
— Хорошее дело, — повторил путеец, дыша коньячным перегаром. — Мундиры там, или ризы епископские… На чем государство держится? Армия и вера, точно вам говорю. Ну, ещё железные дороги.
И вернул разговор к возлюбленным паровозам.
За окном косым занавесом валил снег. Мелькали станции и полустанки, черные остовы деревьев, горбатые косогоры. На перронах бабы, замотанные платками поверх вытертых шубеек, торговали нехитрой снедью: пироги с картошкой и луком, жареные куры, соленые огурцы. Носили и самогон. День валился под гору, к вечеру. Белая поро̀ша превращала баб в снеговиков с красными огрызками морковок вместо носа. Смотреть на них было зябко: в поезде топили, но воображение доводило пассажиров, глядевших в окна, до натурального озноба. Алексеев поздравил себя с тем, что чудом или попущением Господним взял билет в «синяк» — вагон первого класса. Окрашенные в синий цвет согласно распоряжению министерства, эти вагоны несмотря на их дороговизну заполнялись первыми, билетов всем желающим не хватало. Случалось, графам и тайным советникам доводилось ездить во второклассных «желтках», а то и в «зеленцах» третьего класса — что было, как писал некий господин, пострадавший от билетной лихорадки, «неудобно, но душевно приятно и поучительно».
«Неудобно, — подумал Алексеев. — И душевно неприятно».
Всё складывалось чёрт знает как с самого начала. Безумная новость, которая сорвала его с места, украла от дел и событий; вынужденная поездка, подарок, обернувшийся подвохом; март, до ужаса похожий на февраль. «Лютый», говорят в здешних краях. Вот уж точно что лютый! Обстоятельства сложились в громоздкий кукиш с жёлтым обгрызенным ногтем, и кукиш этот мерещился Алексееву за каждым углом. Скверная пьеса, а ты, братец, — комический простак, волей драматурга затесавшийся в головоломную авантюру. Чужое, не свойственное тебе амплуа, но занавес открылся, дали свет, и хочешь, не хочешь, а играй до самого финала.
Последний раз такое же смущение он испытывал в юности, играя французский водевиль в трех актах. Актёр-любитель, Алексеев скрывал от семьи свой
— Простите, ради бога, — прервал его воспоминания путеец. — Понимаю, что чрезмерно любопытен, но всё-таки… Сколько вам лет, милостивый государь?
— Тридцать четыре. А что?
— Да ничего, просто спросил. Смотрю на вас всю дорогу и, представляете, не могу в толк взять: каких вы лет, а? Так гляну — вроде молодой человек. Эдак гляну: нет, старше. Улыбнетесь, так и вовсе юноша. Задумаетесь, и опять состарились. Освещение шалит, что ли?
— Я рано начал седеть, — объяснил Алексеев. — В сочетании с темными бровями и усами это даёт своеобразный эффект.
— Выпить не хотите?
— Нет, спасибо.
— Рюмашечку, а? Для здоровья?
— У меня слабое сердце.
— Врачи рекомендуют! Есть у меня знакомый хирург, так он без графинчика не оперирует…
— Мне не рекомендуют, спасибо. И потом, я не хирург.
— А кто же вы?
— Канительщик.
— Ну да, вы говорили. Запамятовал, извиняюсь.
«Зря это я, — подумал Алексеев. — Надо было согласиться. Алкоголь успокаивает нервы».
— Я закурю, если вы не возражаете?
— Разумеется, голубчик! Курите, сколько душе угодно!
Распечатав пачку «Ферезли», Алексеев закурил и начал перекладывать тонкие и длинные папиросы из пачки в серебряный портсигар. Без этого можно было и обойтись, но вид человека, занятого делом, слегка угомонил общительного путейца. В пачке обнаружился листок с предсказанием — этим сейчас баловались многие производители табачных изделий. «Время — ваш союзник, — прочёл Алексеев, морщась от дыма. — Лучше отложить принятие важного решения хотя бы на день».
«Да, — кисло усмехнулся Алексеев. — В яблочко».
Он откладывал важное решение со дня на день. Если бы не поездка, свалившаяся как снег на голову, он бы уже принял это решение, похожее на выбор самоубийцы между пистолетом, ядом и веревкой. Последняя папироса смертника? Табачный дым, хоть всю пачку разом выкури, не успокаивал, а лишь добавлял горечи в сложившуюся ситуацию.
«Конь вздрогну̀л, и сильней витязь возмутился, — пелось в известном романсе. — В милый край, в страшный край как стрела пустился…»
