— Малейшие сомнения относительно содержания действительной воли завещательницы исключены. Теперь я должен передать завещание в суд для утверждения к исполнению.
Янсон пожевал бледными губами и добавил:
— С соблюдением установленных сроков.
— Каковы сроки?
— В течение года.
— Представьте немедленно.
— В течение месяца.
— Почему так долго?
— Очередь. Месяц, возможно, полтора.
— Есть способ войти без очереди?
— Увы, нет.
— Месяц очереди. Полгода на утверждение, если не больше…
— Вы не волнуйтесь, Константин Сергеевич. Нотариальные завещания утверждаются судом без дальнейшего рассмотрения.
Бледные губы жуют воображаемый хлебный мякиш:
— Если, конечно, не был заявлен вопрос о подлоге.
«Привычка, — оценил Алексеев. — Профессиональный строй речи. Уточняет, добавляет, вносит поправки. Ничего не говорит от начала до конца, так, чтобы добавить было нечего. Детали, мелочи, подробности. Законы, положения, подзаконные акты. В этом его жизнь. Не удивлюсь, если он засиживается на работе до глубокой ночи».
— С завещанием моего отца всё решалось много проще.
Янсон пожал узкими плечами:
— Вы не состоите с завещательницей в кровном родстве. Будь она, к примеру, вашей матерью…
— Моя мать жива, дай ей Бог долголетия. Что же до Заикиной, так по возрасту она годилась мне в бабки. Да что там! — в прабабки. О её существовании я впервые узнал от вас.
— Добрый вестник? — нотариус улыбнулся. — Люблю приносить хорошие новости.
Алексеев содрогнулся. «Смерть — хорошая новость? А, он про квартиру… При его жалованье такое наследство — подарок судьбы».
— Я не имею возможности сидеть здесь месяц. Тем более полтора.
— Примите во внимание Пасху, — Янсон протянул руку, коснулся массивного пресс-папье. — Прибавьте праздничные дни.
«Детали, — мысленно повторил Алексеев. — Мелочи, подробности. Законы, положения, подзаконные акты. “Подробности — главное, подробности — Бог”. Старый мудрый Гёте. Подробности — главное». С пронзительной ясностью он вдруг увидел декорации к постановке «Потонувшего колокола»: сцена-хаос, сцена-нагромождение. Бесконечное количество крохотных площадок, разбросанных рукой безумца на самых разных уровнях; множество люков. Скала с расщелиной. Мизерное плато, заваленное сошедшей с гор лавиной. Озерцо. Дерево, упавшее через ручей. Такой пол, чтобы ходить было невозможно. Актёры лазают, сидят на камнях, скачут по скалам, карабкаются по деревьям, прыгают в люк, поднимаются на поверхность. Они путаются в этой неразберихе, из последних сил вырываются наружу — вон из мелочей! к мечте! — чтобы вновь быть поглощёнными; чтобы не быть. «И сюда с вершины моих надежд падаю я, мастер Гейнрих, чьё высокое творчество потерпело крах, рухнуло и утонуло в озере. Я лечу вниз головой по гладкой полированной доске, вместе со мной летит обвал: камни, ветки, щебень. Треск, шум, грохот. Чёрт возьми, меня придётся откапывать из-под завала!»
«Нет. Не придётся. С театром покончено».
«Маруся, я виноват. Я знаю, что от природы вынослив физически, в отличие от тебя, — прикрыв глаза, Алексеев увидел жену: так ясно, как если бы она стояла у окна. — Ты лечишься бромом, у тебя болит сердце и развивается малокровие. Переменчивость твоих состояний вызывает опасение. Доктор Фрейд сказал бы, что у тебя тревожный невроз. Я помню, ты жаловалась на ночные приливы пота, рассказывала о своём страхе, ощущении неминуемой кончины. Этого больше не будет, родная. Я виноват, я раскаиваюсь. Я упал с горы, самое время обживать равнину».
— Я хочу завтра же уехать. В крайнем случае, послезавтра.
— Назначьте юриста, представляющего ваши интересы. У вас есть знакомые? Я могу подсказать.
— Спасибо, не надо. Меня будет представлять коллежский советник Давтянц.
— Григорий Гаврилович? Прекрасный выбор. Вам известно, что в ноябре прошлого года он стал судьей окружного суда?
— Поэтому я его и выбрал. Во-первых, мы хорошо знакомы, во-вторых, если кто-то и сумеет ускорить рассмотрение, так это Григорий Гаврилович.
«Я виноват, Маруся. У Игорька туберкулез, ты целиком занята его лечением, а меня вечно нету рядом. Я вернусь домой, вернусь навсегда. Ты только признай, что мое решение — трагедия для искусства, скажи об этом вслух, и я расцелую тебя за такой приговор. Федотова говорит, что я — второй Щепкин, что имя моё останется в истории театра. Скажи это ты, и я вычеркну своё имя из театральной истории с радостью, видя, что ты ценишь мою жертву, понимаешь, на что пошёл ради тебя…»
— Задержитесь на неделю.
— С какой целью?
— Могут возникнуть ситуации, требующие вашего личного присутствия. Потом уезжайте и ни о чем не беспокойтесь. У вас ещё есть вопросы ко мне?
— Да. Та женщина в приёмной…
— Какая женщина?
— Она принесла свежий «Южный край». Мне показалось, я её знаю. Она у вас работает?
Янсон встал:
— Я не знаю, о ком вы говорите. У меня не работают женщины.
И добавил, поджав губы:
— Я не выписываю «Южный край».
Не говоря ни слова, Алексеев прошёл в приёмную и вернулся с газетой:
— Там было два экземпляра. Один унёс Вишневский.
