«Я человек болезненный, слабый, — вспомнил Алексеев подходящую к случаю цитату. Рассказ “Оба лучше” был написан Чеховым, с кем Алексеев состоял в отношениях близких, почти приятельских. Превосходный литератор, врачом Чехов был не худшим. — Во мне скрытый геморрой ходит. Был я, знаешь, в четверг в бане, часа три парился. А от па̀ру геморрой еще пуще разыгрывается. Доктора говорят, что баня для здоровья нехорошо…»
— Доверенность общая или специальная?
— Специальная.
— Предмет доверения?
— Квартира Заикиной.
— Позвольте!
Рыба проснулась. Рыба всплеснула плавниками:
— Вы еще не вступили в права наследования!
— Составьте черновик доверенности. Пусть полежит у вас до окончательного завершения дела. Как только я вступлю в права, я подпишу его. Мне хлопотно будет заниматься квартирой. Брату проще, он здесь живёт. Да и с досугом у него дела обстоят лучше моего…
— Понимаю. Черновик — это допустимо. Итак, доверенность специальная, предметом которой является жилая площадь по улице Епархиальной…
— Адрес возьмите из завещания.
— Да, разумеется.
Янсон скрипел пером, часто макая его в бронзовую чернильницу. Задавал вопросы, Алексеев отвечал — кратко, не задумываясь. Мысли его целиком занимал удивительный спектакль, в который он угодил против собственной воли. Мало-помалу пустяки и случайности складывались в систему — ещё не чёткую, стройную, сцепленную всеми шестеренками в единый механизм, но контур очерчивался, закономерности прослеживались, а сквозное действие обещало вот-вот оформиться в острый кавказский шампур, на который, словно куски мяса, лук, помидоры и баклажаны, нанижутся все частные действия, поступки и предлагаемые обстоятельства.
Алексеев чувствовал, что оживает. Он испытывал немалый душевный подъём. Если с театром покончено, если он возвращается к семье и работе, отчего бы не разыграть напоследок представление, случайно выпавшее на его долю? Он знал за собой способности к систематизированию, увязыванию воедино ниточек, которые иному показались бы кучей обрывков, спутанным клубком, годным лишь для игры котенка. Этот природный талант играл на руку Алексееву не только в его артистической карьере — карьера деловая зависела от него в не меньшей степени. Не так давно он опять сменил на фабрике оборудование, что влетело товариществу в серьёзный капитал, и создал отдел по сверлению алмазов, куда поставил швейцарские станки. Партнёры называли это пустой тратой денег, но Алексеев стоял насмерть. В данный момент в его распоряжении имелось шестнадцать тысяч воло̀к собственного производства — алмазных и рубиновых, не считая двух сотен сапфировых.
«Куда ты ломишься?» — спрашивали братья.
«В Париж,» — отвечал Алексеев.
«Ну так съезди в Париж и угомонись!»
«Съезжу обязательно. На Всемирную промышленную выставку. Вот получу “Гран-при” и угомонюсь. Ладно, вам тоже прихвачу по медали…»
Он лукавил. Париж Парижем, а нити, производимые на новом оборудовании, годились не только для золотого шитья. Пару лет назад, взломав глухую оборону совета директоров, Алексеев открыл два завода — меднопрокатный и кабельный. Электрические провода и нити для ламп накаливания — производственная система Алексеева, нанизанная на шампур сквозного действия прогресса, ясно утверждала, что будущее за этим товаром, а не за блестящими мундирами и ризами.
По привычке Алексеев звал себя канительщиком. Это было лукавством. С бо̀льшим правом он мог бы зваться проводнико̀м или ламповых дел мастером.
«Или шкафом, — подумал Алексеев. — “Маменька говорят, что мы были мебель…” Я буду шкафом, многоуважаемым шкафом. Надо спросить разрешения у Антона Павловича: “многоуважаемый шкаф” — его выдумка. Чехов всё грозится вставить его в какую-нибудь пьесу…»
— У вас есть вопросы? — прервал его размышления Янсон. — Если нет, то черновик готов, извольте ознакомиться.
— Есть. Свидетели завещания Заикиной…
— У вас какие-то претензии? Хотите сделать заявление?
— Нет, претензий нет. На днях я имел удовольствие познакомиться с господином Ваграмяном. Превосходный человек, спокойный, вежливый. Нашёл мою зубную щётку. «Императорских» не курит, предпочитает «Ферезли»…
— Что?
Глаза Янсона поползли на лоб.
— Превосходный человек, говорю. Вероятно, госпожа Радченко ему под стать. Кто она?
— Костюмерша в театре. В прошлом — модистка. Трудилась в ателье
—
— Что вас смущает?
— Она же скончалась! И давно, насколько я знаю.
Алексееву представилась страшная картинка: стройный парижский скелет в чепце дает модистке указания — рюши, воланы, оборки…
— Это не та Розали, это её дочка. Матушка отошла в мир иной, дочь продолжила семейное дело. Там еще и внучка намечается… Госпожа Радченко временами у них подрабатывает. Больше, правда, в театре…
