Ему показалось, что осколки упали не просто так, что они разорвали в клочья гигантского паука, но это, вне сомнений, были последствия шока. Пауки? В марте? В губернском городе Х?!
Чепуха.
«Что же вы испугались? — услышал он спокойный голос матери. — Я же сказала, что всё будет хорошо!»
Алексеев поднял лицо к небу:
— Не верю!
Он лгал. Он верил.
— Доброе утро, Ашот Каренович!
— Утро? Добрый день, Константин Сергеевич! Ну вы и горазды спать… Полдень на дворе!
— Полдень? А я и на часы не посмотрел. Извините, не хотел отрывать вас от работы. Лев Борисович сказал… в смысле, Лейба Берлович… Слушайте, как мне к нему обращаться? Так, чтобы он не обиделся?
— Лёва? Он не обидчивый. Как хотите, так и обращайтесь, хоть Левон Бедросович.
В мастерской было прибрано. В мастерской было светло. Незапертая с вечера дверь такой и осталась. Сапожник Ваграмян сидел за железным верстаком, прихлебывая из оловянной кружки, и играл сам с собой в шахматы. Был сапожник свеж, бодр, хотя и чувствовалась в его осанке некая усталость — единственное, что напоминало о безумной ночи, канувшей в небытие. Сказать по правде, Алексеев уже и сам не верил — «Не верю!» — что весь вчерашний кавардак случился с ним, а не с каким-нибудь героем пьесы Гауптмана или Метерлинка.
А ещё он не верил, что заглянул в мастерскую. Проснувшись, дал себе зарок не лезть к нюансерам с со своей настырностью, хранить, что называется, лицо, и вот на тебе! — сохранил аж до второго этажа.
— Спасибо, понял. Ну, я пойду?
— Куда же вы пойдёте, раз пришли? Гость — роза для хозяина! Заходите, я вас чаем напою.
— Лев Борисович просил…
— Пролетариат добывает средства к жизни путём продажи своего труда? — смех Ваграмяна был на редкость заразителен. Рассмеётся в толпе, бац, в городе эпидемия. — Так ведь сегодня воскресенье, Константин Сергеевич! Сегодня пролетариат не добывает. Сегодня пролетариат радуется жизни.
— Господи боже ты мой! Совсем из головы вылетело…
— Я уже и на утреннюю службу сбегал. Тут недалеко, в Инструментальном, в момент обернулся. Садитесь, не стесняйтесь. Самовара не обещаю, а чайник поставим. Может, коньячку?
— С утра? В смысле, с полудня?
— Воскресенье, почему нет? Отличный коньяк, мне родственник прислал, из Далмы.
— Спасибо, лучше чай.
— Чай так чай…
Сапожник занялся примусом. Зажёг, наполнил медный чайник водой из пятилитровой баклаги, поставил на огонь. Выплеснул спитую заварку из другого чайничка — пузатого гнома, рождённого из тёмной глины. Насыпал свежего чаю, открыв для дорогого гостя непочатую жестяную банку «Высоцкого», как называли товар знаменитого чайного короля.
Дожидаясь, пока вода закипит, Алексеев прошёл в мастерскую, встал у верстака. Игра, которую он вначале, со слабым своим зрением, принял за шахматы, оказалась незнакомой, хотя и похожей с виду. На деревянной основе, раскладной, как игральная доска, крепилась непростая конструкция — медная, как и чайник — с массой мелких отверстий, вроде дорожных шахмат, а также лесом штырьков разной высоты и «виселиц» с креплениями на перекладинках. У части штырьков имелись подвижные сочленения, как у лапок насекомого. Всё это предназначалось для крошечной мебели, предметов домашнего обихода, посуды, одежды и ещё чёрт знает чего, вставленного в дырочки, насаженного на штырьки, развешанного на крючках. Вместе этот бедлам, при виде которого девочка лет пяти пришла бы в восторг, складывался в обстановку жилой комнаты.
Посреди комнаты на махоньком диванчике и сидела она, девочка лет пяти — куколка в платьице.
— Что это? — спросил Алексеев.
— «Холодно-горячо». Игра такая.
— А как в неё играют?
— Вот сейчас и сыграем с вами партию.
— Я не умею.
— Умеете, должны уметь. Смотрите…
Сапожник взял руку Алексеева, заставил тронуть пальцами фигурку девочки:
— Как? Если на ощупь?
— Никак.
— Холодно? Горячо?
— Комнатной температуры.
— Ваш ход. Вы играете за холод. Не против?
— Не против. Но я не знаю, что делать!
— Передвиньте любой предмет. Но так, чтобы девочке стало холодно!
Понимая, что любые вопросы только усугубят атмосферу неловкости, Алексеев пригляделся к доске. Девочке, значит, должно стать холодно? Он не понимал, как можно изменить температуру фигурки, и стал представлять, что бы он сделал, если бы доска была сценой, а девочку следовало вывести из круга внимания зрителей. Диванчик, похоже, трогать нельзя. Это было бы проще всего — вынести диванчик к левому борту… Нет, нельзя. Платяной шкаф? Если открыть дверцы, центр мизансцены сместится вот сюда, к зеркальному трельяжику.
Стараясь ничего не поломать, Алексеев открыл дверцы шкафчика.
— Браво, Константин Сергеевич! — Ашот захлопал в ладоши.
Потянулся, тронул куколку:
— Редкий случай. Вот так, с первого раза, то есть с первого хода… А мы так!
Он взял собачку — крошечного шпица — и опустил на диван, рядом с девочкой. Алексеев ахнул: будь он зрителем, собака собрала бы всё его внимание в фокус, а значит, немалая толика этого внимания досталась бы девочке.
— Вы потрогайте! — предложил Ашот.
