Кейтель сделал основную ставку на показное раскаяние, отрицал, что «руководил вооруженными силами при осуществлении преступных намерений». Хотя он наверняка знал о таком, например, приказе, который направил в войска в 1942 году его ближайший помощник генерал Адольф Хойзингер: «Если в этой борьбе против партии как на Востоке, так и на Балканах не будут применены самые жесточайшие меры, то в недалеком будущем нам не хватит наличных сил, чтобы избавиться от этой чумы. Поэтому войска правомочны и обязаны без всяких ограничений использовать в этой борьбе любые средства, в том числе против женщин и детей».
Кальтенбруннер объяснял свои преступления «неправильным пониманием чувства долга». Гиммлер и другие его, видите ли, «обманывали».
Розенберг клялся, что его совесть чиста: у него даже мыслей не было о физическом уничтожении славян и евреев, и его действия никогда не были преступными; он даже считал, что истребление народов должно быть заклеймено международным соглашением как преступление и строжайшим образом наказываться.
Франк все преступления, включая собственные, валил на Гитлера, которому сам бы «вынес приговор» как главному подсудимому. А с него, Франка, взять нечего, во всем виновен только один Адольф Гитлер.
Штрейхер вслед за Франком и другими подсудимыми тоже винил во всем фюрера, который отдавал приказы о массовых убийствах. А осуществлял эти приказы «в совершенной секретности» Генрих Гиммлер. Штрейхер же не ведал о них ни сном ни духом.
Функ о кошмарных преступлениях, в которые были «частично втянуты» руководимые им учреждения, ровно ничего не знал; эти преступления «заставляют его краснеть»; его «обманул Гиммлер».
Шахт, оказалось, был фанатичным противником войн. Просто он «недостаточно скоро разгадал размах преступной натуры Гитлера», но сам не замарал рук своих ни одним незаконным или безнравственным поступком.
Дениц представлял себя главой государства, «ответственным перед немецким народом», который действовал, «сообразуясь со своей совестью».
Редер отчасти признал свою вину, но «не перед судом, который проводится людьми, а перед богом».
Ширах признался, что воспитывал молодежь для человека (Гитлера), который погубил миллионы людей, однако, как и Редер, готов ответить только перед богом и перед своей совестью.
Заукель говорил со страданием в голосе, что бесчеловечные действия, выявленные на процессе, поразили его «в самое сердце» и он «с глубоким смирением склоняет свою голову перед жертвами»; что в душе и мыслях своих он всегда остался моряком и рабочим, глубоко верующим человеком и хорошим семьянином.
Йодль воспользовался последним словом, чтобы попытаться оправдать действия высших военных руководителей, а заодно и свои.
Папен, естественно, никаких преступлений не совершал. Этому заявлению никто не удивился — так говорили многие обвиняемые. Зейсс-Инкварт высказал правильную мысль: «Германия в своих собственных интересах не должна желать войны, она должна следить за тем, чтобы никто не вложил в ее руки оружие. Другие народы также не хотят войны».
Шпеер в последнем слове явно преувеличивал значение техники в жизни людей и пугал всех ужасами будущей войны. Это имело для него определенный смысл: он, Шпеер, владеет, мол, многими исключительной важности секретами, а потому ему обязательно должна быть сохранена жизнь. Он как бы говорил: «Я вам еще пригожусь, господа!» и не скупился на ругань в адрес Гитлера, которому служил всю свою жизнь.
Нейрат высказался очень кратко: он не виноват ни в чем.
Фриче заявил, что его вина заключается только в том, что он верил заверениям Гитлера о его стремлении к миру, верил во все германские опровержения иностранных сообщений о фашистских зверствах. «Если коллективная ответственность должна коснуться людей, доверчивостью которых злоупотребили, — говорил этот ханжа и лицемер, — тогда, господа судьи, привлекайте и меня к ответственности».
23 сентября трибунал удалился на совещание для вынесения приговора.
Многомесячный судебный процесс подошел к эпилогу.
Допрошены подсудимые, дали показания свидетели обвинения и защиты.
Перед судом прошло огромное количество доказательств преступлений, совершенных фашистскими главарями.
Обвинители предъявили суду доказательства злодеяний фашистских варваров.
Сказали свои последние слова подсудимые.
Суд тридцать дней совещался, чтобы определить меру наказания каждому подсудимому.
30 сентября был подписан приговор истории. Это беспрецедентный, поистине исторический документ. Судьи, сменяя друг друга, читают текст приговора. Их выступление превратилось в оглашение одного длинного и жуткого перечня нацистских преступлений, спланированных агрессий, нарушенных соглашений, зверств, массовых убийств.
Когда судьи закончили читать приговор, был уже полдень, и обоснование приговоров каждого из обвиняемых было перенесено на следующий день. Их отвели обратно в камеры, где они провели еще одну томительную ночь.
