А что, почему бы нет? Вон Ванька из их крайнего дома звезд с неба не хватал, а уехал в Москву и стал большим человеком: до войны служил завхозом в какой-то школе. В конце концов, чем Тарабуркины хуже?
Одолеваемый высокими мыслями, солдатик пересел на пассажирское сиденье, чтобы получше видеть отражение: сюда падал свет одинокого фонаря, хотя тень от козырька все равно скрывала половину лица.
В этот момент темная фигура возникла прямо перед ним. Тарабуркин успел увидеть очертания человека, облаченного в американскую форму; лицо его было скрыто мотоциклетными очками.
Солдат вплотную подошел в машине и выбросил вперед руку; Тарабуркин успел увидеть, как что-то полыхнуло, затем все поплыло перед глазами, и лишь после этого в уши ударил звук выстрела. Тарабуркин откинулся на сиденье, а неизвестный бросился бежать. Несколько мгновений спустя, оседлав мотоцикл, он унесся прочь по темной улице.
С другой стороны уже бежали к машине две фигуры в советской военной форме – это были Мигачев и Волгин.
Капитан распахнул дверь, Мигачев принялся расстегивать шинель водителя.
Миша! – неожиданно растерянным голосом пробормотал полковник. – Миша, что с тобой? Кто это сделал?
Он опустил руку за пазуху паренька и, мазнув по гимнастерке, обнаружил на ладони красное.
Из дверей Гранд-отеля высыпала встревоженная публика. Здесь были и военные, и гражданские, и кто-то из журналистов, аккредитованных на процессе.
– Я никого не видел, – сбивчиво докладывал швейцар какому-то гостиничному чину, гневно вращавшему глазами, – все было тихо…
В толпе перешептывались.
Тарабуркин вдруг глубоко, шумно вздохнул и открыл глаза.
– Товарищ полковник! – радостно и вместе с тем виновато проговорил он. – Товарищ полковник… Американцы…
Это были последние слова рядового Михаила Тарабуркина. Голова его упала на грудь, губы посинели.
На пол машины, заботливо застеленный мягким ковриком, упала склянка с микстурой. Упала, но не разбилась.
Волгин сидел за столом, обхватив голову руками. Тихо потрескивал огонь в печке, бросая на стену тусклые пляшущие отблески.
Перед ним были разложены рисунки брата, сделанные на обрывках бумаги и на полях газет. Эти быстрые, стремительные штрихи походили сейчас на мысли Волгина – обрывочные, спутанные, будто пресеченные на полуслове.
То ли дело на фронте, там все было понятно. Человек изначально не военный, Волгин не сразу привык к очевидности выбора, который вставал перед человеком на передовой. Здесь – свои, там – враг. Но привык, и все стало понятно.
Казалось, война закончится, а вот эта простая и четкая система координат останется. Есть хорошее и есть плохое, и между ними – жесткий водораздел.
Однако в жизни, которую называли послевоенной, мирной, никакого такого водораздела не образовалось. Смерть и предательство прятались в тени, двигались по пятам. А делать выбор становилось все сложнее.
Гибель молодого солдата Тарабуркина, весельчака и балагура, который первым встретил его в Нюрнберге, произвела на Волгина тяжелое впечатление. На войне он видел смерть многих товарищей, там смерть была частью солдатской жизни, но в мирное время смириться с ней было очень и очень сложно.
Кто и зачем убил простого советского солдата? Ладно бы покушались на какого-нибудь крупного руководителя, кто стоял у руля процесса. Но кому мог помешать парнишка из Саратовской губернии, крутивший баранку под началом Мигачева?
Тарабуркин успел сказать, что стрелял американец. Зачем гибель Тарабуркина американцам?..
А еще Волгин думал о Мигачеве.
Мигачев успел удивить его в тот вечер. Только огромное напряжение, которое испытывал Волгин во время разговора, не дало сосредоточиться ему на странностях поведения полковника.
А странностей между тем было предостаточно.
Странной была интонация, с которой Мигачев выпытывал подробности о Лене. Странным было то, что он как будто не удивился упоминанию о девушке. Не менее странным казалось, что вместо заслуженного нагоняя Волгин получил наказ молчать и нигде не упоминать о произошедшем.
Волгин был озадачен, да еще как.
Он достал из серванта початую бутылку водки и небогатую закуску: кусок хлеба, банку консервов, крошечный кусочек сыра. Обычно он не злоупотреблял алкоголем, но сейчас почувствовал, что «фронтовые сто грамм» ему точно не помешают.
Рюмки хранились в шкафчике на кухне. Набросив на плечи китель, Волгин вышел в коридор.
На кухне горел свет. Фрау, скрючившись, сидела за столом и грызла сухарь, пытаясь размочить его в остатках жидкого чая. На сухаре можно было разглядеть следы соскобленной плесени.
Услыхав шаги, она выпрямилась и приняла вид, полный достоинства. Сухарь она прикрыла ладонью.
Стараясь не глядеть на нее, Волгин распахнул створки шкафчика и принялся выбирать подходящую рюмку. За спиной раздался сухой стук, будто что-то упало со стола. В отражении створки Волгин увидел, как Фрау украдкой взглянула на квартиранта, а затем воровато подняла с пола крошечный предмет. Она отряхнула его и, убедившись, что постоялец не обернулся, вновь впилась в сухарь зубами.
