– Вы не думайте, я ничего не сказал о нем. Меня пытали, но я не сказал. Они продержали меня три недели. Я думал, что никогда уже не выйду… Когда сидел в камере, подумал о вашем брате. Он же здесь был совершенно один. Никто не знал, что он находится здесь. Ни у кого не было ключей от этой двери. Я думал: вот я сижу в камере, и мне приносят суп. Это плохой суп, отвратительный, его невозможно есть, но ведь этот русский сидит в другом подвале совершенно один, и его никто не накормит. Что он будет делать?..
Питер сокрушенно покачал головой.
– И все-таки хорошо, что я спрятал его здесь. Если бы он остался в доме, то его точно бы нашли. И один Всевышний знает, что бы они с ним сделали…
– Что с ним стало? – спросил Волгин севшим голосом.
– Не знаю. Меня выпустили, а здесь уже никого не было. Он ушел. Он вскрыл замок изнутри. Я нашел царапины на замочной скважине. Должно быть, он управился с замком с помощью кистей… Больше у него ничего не было. Он ничего не взял отсюда, кроме своих кистей.
Волгин увидел на колченогом стуле старую консервную банку. В ней виднелся обломок квача. Он прикоснулся пальцами к грязноватому, в пятнах краски древку, будто пытался ощутить тепло руки, сжимавшей инструмент до него.
– Он очень просил, – сказал Питер, – он несколько раз просил меня, чтобы я отправил его письма. Он писал письма и складывал их вот здесь, придавливая камнем. Еще до того как меня забрали в гестапо, он оставил мне адрес и попросил переслать все эти письма и рисунки брату. Когда пришли американцы, я сложил эти письма и рисунки в пакет и отправил по почте.
– Я получил. Спасибо. – Волгин помолчал, пытаясь взять себя в руки и справиться с дрожью. – Вы не знаете, куда он мог уйти?
– На восток. К своим. Только туда. Он просил раздобыть ему карту. Я раздобыл. Я понимал, что рано или поздно он уйдет. Я знал, что он не будет сидеть здесь. Он не был создан для неволи. Он был свободным. Но это очень опасно. Один человек был прямо-таки помешан на том, чтобы найти его.
– Что за человек? – напрягся Волгин.
– Эсэсовец. Нездешний. Ваш брат нарисовал по его требованию фреску в одном из здешних храмов, а после бомбардировок с фреской что-то случилось. То ли была повреждена, то ли погибла вовсе. Этот человек хотел во что бы то ни стало восстановить ее.
Питер указал в дальний угол. На стене углем был выведен лик святого, сжимавшего в одной руке толстенный фолиант. Вторая рука была воздета вверх и направлена ладонью на зрителя. Половина лица отсутствовала, зато над головой сиял золотом дугообразный нимб.
Глаза святого глядели на Волгина строго и печально. И от этого мудрого взгляда в душе невольно рождался трепет.
– Это и есть фреска?
– Эскиз. Фреска осталась на стене в храме. Если сохранилась, конечно. Ваш брат относился к ней как к живой. Повторил ее здесь. Я не однажды заставал его сидящим перед этим рисунком. Он просто сидел и смотрел. Он просил меня принести краски, но где я мог найти краски? Хлеба и то не было, а поди найди краски для фрески. Я смог отыскать только вот это золото, потому что солдаты СС пригнали в починку машину и хотели, чтобы передняя панель была золотой. Я отлил немного для вашего брата. Он был счастлив. Он иногда был очень взрослым, а иногда вел себя как ребенок…
– Вы сказали, его искал какой-то человек…
– Да, – кивнул автомеханик, – искал и очень хотел найти. Этот человек пытал меня в гестапо. Он был в большом гневе из-за того, что ваш брат сбежал из лагеря. Он был готов землю вывернуть наизнанку, лишь бы найти вашего брата. Очень властный человек. Очень жестокий.
– Не помните, как его звали?
– Они все были для меня на одно лицо. И на одно имя.
– Хаммер? – спросил Волгин.
– Да, – оживился Питер. – Точно. Хаммер!
Волгин невесело усмехнулся.
– Понятно.
– Если вы отыщете этого человека, он наверняка что-то сможет рассказать про вашего брата.
– В Нюрнберге живут несколько Хаммеров. Здесь это довольно распространенная фамилия. К сожалению, ни один не подходит под описание…
– Погодите! – вскричал автомеханик. Он пришел в большое возбуждение и даже взъерошил на макушке редкие волосы. – Но ведь это не фамилия! Вы ищете человека по фамилии Хаммер?
Волгин был сбит с толку:
– Ну да, конечно.
– Боже мой, – нервно рассмеялся Питер, – но ведь это не имя! Хаммер – это не имя. Он был садистом. Он ломал заключенным пальцы молотком и получал от этого большое удовольствие. Хаммер – это его кличка. На немецком языке слово «хаммер» означает «молот»!
Казалось, будто свет брызнул на спрятанный во тьме предмет и обнаружил его иные, неожиданные очертания. Волгин перевел взгляд на полуразмытое от потеков изображение в углу подвала. Две мускулистые руки хищно сжимали третью – худую, прижимая ее ладонью к поверхности наковальни. Тяжелый молот был занесен над нею, казалось, что в следующую минуту он расплющит беспомощные хрупкие пальцы.
– Обращение нацистов с военнопленными и узниками концлагерей было беспрецедентно жестоким, – произнес Руденко.
