Первым свидетелем Риббентропа был статс-секретарь внешнеполитического ведомства Рейха доктор Штеенграхт. В защиту Риббентропа он заявил о том, что существовало около 30 различных ведомств и организаций, занимавшихся решением вопросов, относившихся к сфере внешней политики, функции которых нередко пересекались с таковыми министерства иностранных дел. Свидетель заявил также и о том, что любой, кому выпало позавтракать в соседней стране, в глазах Гитлера был специалистом в области внешней политики; о том, что министерство иностранных дел оказывалось ареной борьбы за полномочия, вследствие чего Риббентроп тратил до 60 % своего времени на нудные бюрократические разбирательства; о том, что Гитлер игнорировал советы специалистов и вообще людей, сведущих в том или ином вопросе; о том, что высшие чиновники правительства постоянно враждовали, о том, что весь аппарат управления находился на грани упадка.
По прошествии этого дня и сам Риббентроп, и организация его защиты стали объектом презрительных подзуживаний всех, кто занимал места на скамье подсудимых. Геринг спросил доктора Хорна, имеет ли тот еще вопросы к этим пустоголовым свидетелям. Доктор Хорн отметил, что свидетель отвечает невпопад. Риббентроп заявил, что не поручал свидетелю во всеуслышание заявлять обо всех этих малоприятных вещах касательно Гитлера и правительства.
На другом конце скамьи подсудимых не скрывали своего презрения.
Папен и Шахт, не удержавшись, всплеснули руками.
— Ну вы только посмотрите! И это было министерством иностранных дел!
Фриче сказал следующее:
— Теперь представьте себе, германские солдаты в полной уверенности, что у них самый лучший министр иностранных дел и самое серьезное и ответственное правительство, отправлялись на войну, свято веря в то, что такие люда зря воевать их не пошлют.
Функ бормотал:
— Стыд! Стыд! Все — сплошной стыд!
Утреннее заседание.
Полковник Эймен расставил все возможные силки во время своего перекрестного допроса, и в конечном итоге свидетель представлял собой жалкое зрелище, а с ним — и его бывший шеф, и нацистское правительство в целом.
Камера Шахта. Вечером я зашел к Шахту — необходимо было узнать его реакцию. Он не собирался скрывать се от меня.
— Тьфу! Тряпка, а не министр иностранных дел! И кем только окружил себя! Такой слабак, глупый, безынициативный! Гитлер и Геринг — те кровожадные преступники, по крайней мере, хоть что-то собой представляли. Но этот Риббентроп, из него бы не вышло даже чистильщика обуви! Теперь пытается веем доказать, что он, дескать, не типичный нацист. Нет, конечно; он лишь действовал по указке Гитлера, но нацистом не был. Тьфу! Прямо стыдно, что ты немец, стоит только задуматься над тем, какие люди нами управляли. Что же это были за типы — Франк, Розенберг, Штрейхер, Кейтель.
Шахт произносил эти фамилии, будто отплевываясь.
— Ведь Кейтель и Йодль — близнецы-братья! Генералы, вот кто виновен больше всех. Никогда не мог понять этой милитаристской ментальности. Гитлер скажет: «Всё, начинаем войну!», а они — щелк каблуками! «Войну? Яволь! Конечно, начинаем войну!» Взять хотя бы того же генерала Гальдера. Он же терпеть не мог Гитлера. В 1938 году мы вместе с ним даже подумывали о том, как бы его убрать. И вот Гитлер объявляет, что мы начинаем войну, и тот прикусывает язык и соглашается: «Войну? Прекрасно, войну так войну, по вашему хотению». И не задумывался ни о се причинах, ни об альтернативах этой войне — ни о чем!
Камера Риббентропа. Риббентроп превратился в усталого, пожилого человека, дожидавшегося смерти. Речь была бесцветной и монотонной:
