— Под инквизицией он имеет в виду римско-католическую церковь, не так ли, Розенберг? — спросил Франк, обращаясь к Розенбергу. Тот демонстративно смотрел в сторону. И тут же ссора угасла, не успев начаться. До самого начала послеобеденного заседания оба сидели, замкнувшись в ледяном молчании, не глядя друг на друга.
Послеобеденное заседание.
Полковник Эймен опроверг утверждения Мильднера и Хёттля, заявивших на утреннем заседании о доброте и порядочности Кальтенбруннера. Кальтенбруннер нес ответственность за передачу приказов об уничтожении и о расстреле американских коммандос. Кальтенбруннер попытался возразить по поводу очередности приказов, он старался вообще уйти от обсуждения данного вопроса, в конце заседания заявив о том, что, мол, даже высказывал свой протест Гитлеру и Гиммлеру в связи с вышеупомянутыми мерами. Кальтенбруннер отрицал свою ответственность за концентрационные лагеря и за все, что ему ставилось в вину, пытаясь переложить вину на Гитлера, Гиммлера, своего предшественника Гейдриха, а также на своих подчиненных Мюллера и Поля.
Утреннее заседание.
Полковник Эймен, перейдя к перекрестному допросу Кальтенбруннера, предъявил ему документы, указав на противоречивые заявления самого обвиняемого и прямые обвинения, оспоренные Кальтенбруннером; он даже отрицал подлинность своей собственной подписи на документах, продолжая настаивать на своей прежней точке зрения, что, дескать, будучи шефом разведывательной службы, не знал ни о каких творимых его организацией зверствах.
(Заукель при этом многократно повторил вполголоса: «Ах, дьявол, вот свинья!»)
Обеденный перерыв. И остальные обвиняемые во время проведения перекрестного допроса не скрывали своего отвращения и скепсиса. За обедом Редер, Дёниц и Зейсс-Инкварт высказали мнение, что со стороны Кальтенбруннера крайне глупо пытаться отрицать все — в конце концов, сама логика подсказывает, что он просто не мог не знать о том, чем занималась подчиненная ему организация. Шпеер пытался объяснить избранный Кальтенбруннером способ защиты «тюремным психозом». По мнению Шпеера, Кальтенбруннер внушил себе в корне неверную идею о своей роли в РСХА, сознательно упустив многие имевшие место события.
— Но, бог ты мой, разве можно действительно поверить в то, что он и правда
Адвокат Шираха спросил своего подзащитного, не желал ли тот задать вопросы Кальтенбруннеру.
— Не трудитесь, — остановил его Ширах. — Он и себе-то помочь не в состоянии, чего уж требовать, чтобы он и другим помогал?
Камера Гесса. После завершения сегодняшнего тестирования Гесс заявил:
— Предположим, вы хотите таким образом узнать, нормальны ли мои мысли и привычки.
— Конечно!
— Я вполне нормален. Даже когда я проводил в жизнь приказ Гиммлера, это никак не отразилось на моей семейной жизни и на всем остальном.
— Как вы думаете, в сравнении с жизнью других людей ваша собственная казалась вам вполне обычной?
— Ну, вероятно, это так, но есть во мне одна особенность — я люблю одиночество. Если у меня неприятности, я предпочитал разбираться с ними наедине с собой. Это и печалило мою жену больше всего. Мне всегда хватало себя самого. У меня никогда не было ни друзей, ни особенно близких приятельских отношений с кем-либо — даже в юности. У меня никогда не было друга. А во всякого рода сборищах я хоть и принимал иногда участие, но никогда на них не стремился. Мне было приятно, что люди были довольны, но активно во веем этом участвовать — увольте.
— А вас это никогда не ввергало в тоску?
