Камера Редера. Редер, судя по его виду, еще не успел оправиться от волнения, вызванного перекрестным допросом, но был рад тому, что этот этап наконец остался позади. Этим и объяснялась его беспрецедентная за все полгода процесса словоохотливость. Он заявил мне, что, подписывая в Москве свое заявление, был уверен, что не будет привлечен к суду, как военный преступник. Русских он считал прекрасными людьми, но способными на беспардонную ложь по политическим мотивам. Редер признался, что в своем заявлении был довольно откровенен, а перед тем как подписать этот документ, поинтересовался, не представят ли его военным преступником, на что получил ответ, что, мол, ничего подобного не произойдет. Как бы то ни было, все, о чем он написал, правда, и коль некоторым она не по вкусу, ничего не поделаешь.
Редер никогда не сомневался в том, что нападать на Россию — безумная затея; у Германии были все возможности продолжать жить с русскими в мире. Они на самом деле весьма дружелюбные люди. И вполне естественно, что сейчас претендуют на то, чтобы командовать Европой, — неудивительно, на их долю столько всего выпало. Это будет означать и контроль над Средиземным морем, но вот только в морском деле они самые настоящие профаны.
(Мне вдруг вспомнилось, отчего Геринг в разговоре со мной хитровато заметил, что, мол, русские не допустят вынесения Редеру смертного приговора, видимо, желая таким образом намекнуть, что русские найдут Редеру более полезное применение. И Дёницу, вероятно, тоже было вполне ясно, что
Редер между тем смирился с мыслью, что ему вынесут смертный приговор.
— У меня нет никаких иллюзий относительно исхода этого процесса. Разумеется, меня или повесят, или расстреляют. Я пытаюсь внушить себе, что меня все же расстреляют, во всяком случае, я намерен об этом ходатайствовать. В моем возрасте никакого срока уже не отсидеть полностью.
Я запасся копией сделанного Редером в Москве заявления, которое по психологическим причинам внесло сумятицу в ряды бывших военных, пребывавших на скамье подсудимых. Именно поэтому Редер даже в разгар процесса не спешил высказывать свое мнение о других обвиняемых.
«Личность Геринга оказала разрушительное воздействие на участь германского рейха. Его отличительными чертами являлись непомерное тщеславие и честолюбие, в сочетании с гипертрофированным чувством собственной значимости, хвастовством, неискренностью, упрямством и эгоизмом. И Геринг всячески поощрял в себе вышеназванные черты, даже если это шло наперекор благу государства и его граждан. В своей ненасытной жадности и расточительстве, в своей совершенно чужеродной военному человеку изнеженности он воистину не имел себе равных.
По моему убеждению, Гитлер не мог не замечать всех этих порочных черт в Геринге, однако предпочитал использовать их в своих собственных, узкоэгоистических интересах, поручая ему одно задание за другим и преследуя при этом единственную цель — обезопасить себя от этого человека. Геринг, в свою очередь, ревностно внушал всем окружающим мысль о своей безраздельной преданности и верности своему фюреру, однако в своем отношении к нему нередко проявлял совершенно непостижимую бестактность и неотесанность, на что фюрер сознательно закрывал глаза.
Поначалу он пытался внушить мне, что его отношение к военно-морскому флоту пронизано чувством товарищеского участия и уважения; однако вскоре, пойдя на поводу у своего тщеславия, принялся алчно перенимать у военно-морского флота все ценное или попросту приворовывать у нас решения и идеи с целью последующего их внедрения во вверенных ему люфтваффе, нанося тем самым ущерб военно-морским силам и способствуя падению их авторитета.
Фюрер сознавал, насколько важным для него было сохранять ко мне хотя бы внешне уважительное отношение. Он понимал, что в определенных кругах германского народа, в тех, к мнению которых он привык прислушиваться, мне удалось снискать высокий авторитет и завоевать всеобщее доверие — в отличие от Геринга, Риббентропа, Кейтеля, Геббельса, Гиммлера, Лея…
(О Дёнице). Наши с ним отношения можно охарактеризовать как весьма прохладные, поскольку мне явно не импонировала его манерность и некоторое отсутствие у него такта. Ошибки, совершенные им вследствие стремления настоять на своей личной точке зрения и хорошо известные офицерскому корпусу, не замедлили обернуться негативными последствиями для военно-морских сил.
