Бывшие руководители военно-морских сил «третьего рейха» гросс-адмиралы Редер и Дениц не представляли исключения из этого правила. По конкретным обстоятельствам широко разветвленного заговора и разделению ролей, свойственных каждому отдельному его участнику, они выглядели порой не так зловеще, как их соседи по скамье подсудимых. Здесь вступало в действие общее для всех групповых уголовных дел положение. В таких случаях на скамье подсудимых всегда есть подсудимые основные, второстепенные и, так сказать, центр-середина между ними. На жутком фоне содеянного теми, кто предстал перед Международным трибуналом в Нюрнберге, эти грани оказались трудноразличимы: тысячной доли совершенных преступлений, в которых изобличались подсудимые, было более чем достаточно, чтобы открыть дорогу на эшафот каждому из них. Ведь это был процесс главных нацистских военных преступников. Тем не менее грани существовали, и защита упорно стремилась их показать в наиболее выгодном для подзащитных свете.
…Март 1945 года. Крах нацистской Германии уже ясен не только союзным странам, он очевиден и для самого Гитлера. Но фюрер еще ведет азартную игру: отдает приказание своим министрам, видным чиновникам, фельдмаршалам и адмиралам покинуть Берлин и эвакуироваться в области предполагаемой оккупации войсками западных стран.
Господа министры быстро воспользовались этой возможностью. Некоторые из них улизнули еще до распоряжения Гитлера. А вот Редер не покинул Берлин. Позднее, будучи уже в плену, он дал такие письменные показания:
«В конце марта 1945 года стало ясно, что Берлин рано или поздно будет занят Красной Армией. Мне сообщили по телефону, что ставка фюрера и сам фюрер находятся в Берлине и здесь останутся. Я позвонил дежурному в ставке вице-адмиралу Фоссу и сообщил ему, что тоже намерен остаться в Берлине».
— Ну и что? — скажет читатель. — Еще один пример фанатической преданности Гитлеру, готовности умереть вместе с ним в берлинском мешке.
Не в этом дело. Редер пишет в своих показаниях, что он доложил в гитлеровскую ставку о твердом решении «остаться в Берлине и в случае его оккупации». Можно, конечно, усомниться в правдивости этого заявления. Ведь Гитлер в те страшные для него дни мог быстро расправиться со вчерашним своим фаворитом, не хуже, чем Муссолини с обожаемым зятем и министром иностранных дел Италии Чиано.
Но для нас здесь важно другое. Показывая так, Редер как бы говорил своим обвинителям: я со спокойной совестью отдавал себя в руки союзников, ибо не чувствовал за собой никакой вины. Пусть бегут те, на ком отметины нацистских преступлений, чьи имена ассоциируются с СС, СД, гестапо, концлагерями, газовыми камерами. Редер свободен от всего этого. А раз так — ему нечего бежать от тех, кто ищет не просто немцев, а немцев-преступников.
Редер, конечно, не исключал, что в пылу политических страстей и общественного гнева его тоже могут призвать к ответу, однако действия свои на службе германскому государству не считал преступными. Он не говорит о службе нацистскому государству. Он подчеркивает — германскому.
Редер согласен с тем, что нацисты и Гитлер — это исчадие ада, позор Германии. Но сам-то он человек военный и участие в войне — его профессиональная обязанность. Вот он и участвовал, как до него это делали многие поколения близких и родных ему немцев. Участвовал и в Первой, и во Второй мировых войнах. Только участие-то его (и это самое главное!) ничего общего не имело с преступлениями фашистов и не состоит ни в какой связи с их заговором против человечества.
Редер все время старался убедить суд в исключительности своего положения на нюрнбергской скамье подсудимых и, казалось, не сомневался, что судьи в конце концов поймут это. Не потому ли даже в качестве защитника для себя он предложил не профессионального адвоката, а старого товарища, бывшего имперского военного министра Гесслера…
Ну, а как повел себя перед Международным трибуналом другой гросс-адмирал?
…6 ноября 1945 года. Начальник следственной части советской делегации Георгий Николаевич Александров допрашивает Деница. Обвиняемому предъявляются некоторые директивы ОКВ о зверствах: требуется выяснить его осведомленность об этих документах, личное участие в их исполнении. Карл Дениц глубоко возмущен этим. Не раз он уже говорил, не раз еще скажет, что надо наконец перестать путать германский флот с СС, с полицией. Пора бы знать из многовековой истории, что благородные рыцарские традиции моряков германского флота не способен поколебать даже нацистский режим.
Чтобы читатель смог отчетливее представить себе линию поведения Карла Деница, лучше всего привести здесь выдержку из протокола допроса:
«Александров. Ознакомились? (имеются в виду директивы ОКВ. —
Дениц. Я бегло просмотрел.
Александров. Как вы расцениваете подобные директивы?
Дениц. Я не хочу давать об этом показания. Я вижу эти директивы впервые и не знаю причин, которые их вызвали.
