Было бы несправедливым упрекать Редера, как, впрочем, и Деница, в том, что они не нашли аргументов против обвинения в варварских методах войны на море. Мы еще убедимся в том, что столкновение защиты и прокуроров по этому вопросу создало глубоко драматические ситуации. Настолько драматические, что один из этих двух подсудимых имел некоторые шансы выйти из нюрнбергского Дворца юстиции полностью оправданным.
Но когда речь шла об агрессии, то здесь Редер оказался совершенно бессильным прибегнуть хоть к сколько-нибудь убедительным доводам. Поведение его в этом отношении во многом напоминало поведение Риббентропа. Ответы Редера на вопросы обвинителей нередко отличались той же степенью политической наивности, что и ответы нацистского «дипломата № 1».
Впрочем, будем справедливы: люди и с гораздо более развитым интеллектом, люди, которые, в отличие от министров диктатора, каждодневно упражняют свой ум в полемической борьбе, несомненно, оказались бы бессильными перед лицом тех данных, которыми располагали обвинители против подсудимых. Разница лишь в том, что такие люди при всех условиях не допустили бы слишком частого смеха в зале.
Мне бы не хотелось во всех отношениях ставить Редера в один ряд с Риббентропом. Тем не менее справедливости ради приходится все же констатировать, что многие ответы главнокомандующего военно-морским флотом умиляли публику судебного зала.
Читателю уже известно об участии Редера на узком совещании Гитлера 5 ноября 1937 года, где последний раскрыл программу агрессии и даже примерную последовательность агрессивных актов. Через четыре месяца реализуется первая часть плана — Австрия падает к ногам победителя. А летом 1938 года Редер получает директиву, в которой фюрер недвусмысленно заявляет о необходимости «разрешить чехословацкий вопрос» не позднее 1 октября. В ней черным по белому записано:
«Моим непреклонным решением является в самом ближайшем будущем разбить Чехословакию путем проведения военных операций. Задачей политических руководителей является выбор для этого подходящего момента…»
Процитировав названную директиву, обвинитель осведомляется, не заставил ли Редера такой документ, а также захват Австрии поверить наконец, что речь Гитлера на ноябрьском совещании не была пустословием, а отражала его подлинные намерения.
Редер отлично понимает, что знать планы Гитлера и оставаться у него на службе означало уже полную виновность. И он старается удержаться на прежней своей позиции, продолжая пользоваться старой аргументацией, которая теперь стала уж совсем нелепой. Не искушенный в полемических битвах бывший главком военно-морских сил нацистской Германии с тупым упорством твердит одно и то же:
— Но ведь Гитлер очень часто грозил кого-то разгромить, а впоследствии никого не громил. Он разрешал вопросы мирным путем…
Обвинитель напоминает Редеру, что на секретном совещании в имперской канцелярии 23 мая 1939 года Гитлер заявил: «Мы приняли решение напасть на Польшу при первой благоприятной возможности». И для того чтобы подсудимый опять не стал жевать мочало о мирных способах решения конфликтов, которые якобы фюрер всегда предпочитал военным, тут же зачитывается еще один абзац из того же выступления Гитлера: «Мы не можем ожидать, что дело обернется таким же образом, как в Чехословакии; дальнейшие успехи не могут быть достигнуты без кровопролития».
Но Редер верен себе. Он заявляет, что и в этом случае Гитлер не имел в виду вооруженное нападение. Иначе как, мол, объяснить публичную речь фюрера, произнесенную тогда же при спуске на воду линкора «Бисмарк», в которой он так проникновенно говорил «о мире и истинной справедливости».
Обвинители не теряют, однако, надежды сломить упрямца: суду предъявляется запись еще одного секретного совещания, состоявшегося в Оберзальцбурге 22 августа 1939 года. Этот документ нашли союзные следователи, порывшись в архивах ОКВ во Фленсбурге.
Круг участников совещания был очень узким: командующий сухопутными войсками, командующий военно-воздушными силами, командующий военно-морским флотом и еще несколько высших генералов. При оглашении записи произнесенных там речей Редер бледнел и зеленел, а все же отказался прямо признать, что и здесь с циничной откровенностью Гитлером была раскрыта программа агрессии. Германский милитарист, избравший определенную линию поведения, оказался актером одной роли, одного амплуа — искусство перевоплощения было чуждо ему. Выслушав убийственные цитаты из стенограммы, Редер, рассудку вопреки, снова утверждает:
— Все мы, собравшиеся на совещании, почерпнули из слов Гитлера искреннюю надежду на то, что и на этот раз ему удастся решить вопрос мирным путем.
И это за неделю до начала Второй мировой войны!
Впрочем, может быть, в речи Гитлера содержался хоть какой-то намек на возможность мирно урегулировать назревавший конфликт? Давайте посмотрим.
