Она встала, ничего не осознавая, поглядела на камень, будто видела его в последний раз, и пошла вместе с мужем. Ровным, спокойным шагом они дошли до машины, сели в нее, она вышла у больницы, он поехал к площади Ногина, где его ожидал заваленный бумагами стол и очень важная встреча с Иваном Винаровым. Он хотел понять, как идут дела у группы, которая должна быть готова к отправке. Товарищи Штерю Атанасов, Иван Пейчев, Благой Иванов и Павел Цырвуланов давно уже выражали настойчивое желание, чтобы их перебросили в Югославию для установления широкого взаимодействия между болгарскими и югославскими партизанами. Болгарское население в Македонии может включиться в борьбу, если ее возглавят болгары. Они уже невыносимо страдали от двойственности, вызванной тем, что болгары были и представителями фашистской власти, и борцами за истинную свободу. Димитров понимал душу народа, ибо был не только борцом, но и социальным психологом.
В приемной горел свет. У дверей терпеливо ожидал Иван Винаров. Они вошли в кабинет. Димитров все еще был под впечатлением посещения скорбного града, в котором поселился сыночек, один из самых младших его жителей. С третьего апреля до шестнадцатого сентября не покидал он этого града, оставив дом и друзей, мать и отца, лишенный всякой надежды на возвращение.
Димитров сел и молча пригласил сесть Винарова. Новости были добрые. Группа ждала только указания об отправке, и Димитров пожелал всем успеха. Беседа о родине, о людях, которые готовы ради нее жертвовать собой, о смелости этих болгарских коммунистов, желающих восстановить боевую дружбу между народами двух соседних стран, отвлекли Димитрова от тяжелых дум. Он оживился, лицо приобрело здоровый цвет. Встав, он взял трубку, понюхал ее и долго выбивал в ладонь остатки табака. Рабочая обстановка взяла его под защиту стереотипа. Он становился человеком, преодолевшим в себе страдание и снова обретшим внутреннюю свободу, необходимую для повседневной жизни и борьбы. Иван Винаров продолжал сидеть, положив на колени тяжелые, широкие ладони и слегка подогнув ноги. Что-то ученическое проглядывало в его позе, иначе не могло и быть: перед ним находился тот, у кого он всю жизнь учился мужеству.
Винаров по-военному кратко рассказывал о делах в интернациональном батальоне, о трудностях обучения и снабжения, о языковом барьере между воинами. Много людей разных национальностей были объединены в этих батальонах, ведомые единой верой и единой надеждой…
Димитров понимал ситуацию, давал ему советы.
Он проводил Винарова до двери, а после его ухода помощник напомнил, что надо связаться с «мамашей» — женщиной, которая заботилась о его жилье. Она звонила. Димитров набрал номер телефона. Отозвался безгранично знакомый голос. Старая домработница всегда напоминала ему о бабушке Параскеве. И теперь, связавшись по телефону со своим московским домом, он мысленно словно бы говорил со своей матерью. Он получил телеграмму, что все хорошо. «Георге, — (она так и не научилась говорить ему Георги), — хорошо ли себя чувствуешь?..» — «Хорошо, мама, хорошо…» — «Я плохо видела тебя во сне, потому и спрашиваю…» — «В следующий раз тебе приснится хороший сон…» — ответил он, подумав при этом: хорошо бы она не спросила, где я был. Нелегко было бы ему услышать ее скорбную укоризну: «Как же вы его упустили, эх, сын…» — «Значит, хорошо…» — «Да, хорошо себя чувствую…» — «Ну, тогда доброго тебе здоровья, Георгий Михайлович…» — Димитров услышал, как она опустила трубку, глубоко вздохнул, и тут будто кто-то сказал ему на ухо: «Сколь удивительное чудо — мать!..» Он оглянулся, но в кабинете никого, кроме него, не было…
