Царя не стало. Богдан Филов долго перелистывал страницы своего дневника. Занятый похоронами, заботами о гостях и государственными делами, он перестал вести записи. Теперь надо было восполнить пропущенное. Он регулярно заносил в дневник, хотя и лаконично, сведения о своем восхождении наверх, со всеми тайными тревогами и сомнениями, которые скрывались между строк и о которых знал только он. Жизнь оказалась очень сложной и суровой. Невидимая рука, без названия и примет, поддерживала его, упорно и последовательно прочерчивала сначала путь мальчика, оставшегося сиротой в четыре года; затем путь юноши он рос, окруженный заботой матери, в атмосфере чорбаджийского дома ее отца; потом молодого человека — он подружился с книгой и был отмечен благоволением монарха. Поддерживала и в учении — он завоевал доверие Его величества царя Бориса III. И ныне тот же самый Богдан Филов добился своего — стал одним из регентов малолетнего царя Симеона II. Он изменил своему истинному призванию ученого. Ныне он человек, по ком судят о пути и интересах Болгарии, его слово предопределяет судьбу страны, отдавшей много крови во имя кобургской царской династии. Не сожалеет ли регент Богдан Филов, что где-то на дорогах политической борьбы погребены его сокровенные научные интересы, успехи, о которых он мечтал в заграничных университетах, его самоотверженность в познании каждого древнего куска мрамора, его мечта обессмертить свое имя трудами по истории и археологии? Не печалится ли он об оставшихся в тайне ценностях, скрытых под землей, о тех следах прошлых цивилизаций, которые живо волновали его сердце? Сколько бессонных ночей отдал он исследованиям, принесшим ему славу одаренного ученого! Сколько переживаний принесла ему работа по раскрытию смысла надписи на странном перстне, найденном около Езерова, когда он впервые выдвинул гипотезу о фракийской письменности… Зачем ему надо было окунаться в водоворот политики с такой страстной одержимостью? Не погубил ли он себя, свою судьбу и свой дар?
Эти вопросы не впервые тревожили его, и он не раз пытался найти верный ответ, но все не находил. Там, в круге его убеждений, всегда, как тень, присутствовало сомнение. Оно напомнило ему о том, что, если бы не было ученого Богдана Филова, не было бы и политика Филова. Но на периферии столь логичного вывода тихо пристроилась и другая мысль: если бы не было политика Филова, вряд ли была бы такая шумная слава ученого Богдана Филова, которая, может, всего лишь отзвук славы общественного и государственного деятеля. В минуты беспристрастных самооценок он видел, что многие ученые, более способные, чем он, но не выходящие за сферу своих знаний, добились не столько заслуженной славы, сколько зависти стаи бездарных коллег. Эти поливают древо познания ядом своей мелочности и в зряшных спорах и распрях отнимают у настоящих ученых ценное время, отравляют им жизнь в замкнутом мире душных кабинетов. Не будь политика Филова, может, ждала бы его та же участь. Эта доцентура в университете, позднейшие споры с Милетичем и Мутафчиевым — разве не были они травмой для него?.. Он тогда работал в Археологическом музее…
Но зачем он возвращается к огорчительным вещам? Огорчения никого не минуют, и стоит ли по этому поводу печалиться? Пусть они хотя бы придут как можно позднее и будут как можно незначительнее, а если не коснутся его, он должен быть благодарен своей счастливой звезде. Эта звезда еще ведет его за собой. Она привела его наверх, следовательно, провидение не лишило Филова своего благоволения. Близко общаясь с царем и его прорицателями, Богдан Филов стал замечать за собой, что становится суеверен. Он обращал внимание на то, с какой ноги ступает на дворцовый порог, что бывает с ним, когда дергается левое веко. Он даже пытался обмануть себя случайными совпадениями, когда его донимал постоянный вопрос: не сознательно ли пошел по государственной стезе ученый-археолог Богдан Филов?
Еще когда он учился в зарубежных университетах, когда дружил с учеными, с профессорами старой Германии, ему было ясно, что его коллеги делают на него большую ставку. Войны доказали, что Болгарией не стоит пренебрегать, что ее географическое положение на Балканах имеет большое значение, и он чувствовал внимание немецких коллег весьма ощутимо — оно выражалось в журнальных и газетных хвалебных оценках, в больших гонорарах, в щедрых субсидиях фондов, в открытых намеках. Даже его вступление в масонскую ложу было неслучайным. Оно было заботливо подготовлено. И не случайно все началось в Германии. А дома? Дом стал лишь одной из ступеней на его пути к власти…
Теперь он погрузился в человеческие взаимоотношения, в распри так глубоко, что уже не имел ни времени, ни желания искать смысл слов, вытесанных на камне, или открывать новые слои цивилизации. Он наверху, и этого ему достаточно, неважно, что он чувствует себя уставшим от приемов, интриг и мелких хитростей. Он давно нашел свое призвание. Об этом можно судить по зависти бывших коллег, по их заискивающим взглядам, по их незавидному житью-бытью.
