— Воюем, но у нас не остается времени посмотреть вокруг себя, мы ищем героизм лишь там, в огне, забывая, что он и в этом молчаливом недоедании, в этом голоде. Надо будет пособирать тут понемногу из наших пайков, чтобы она просуществовала как-то этот месяц. Но какие есть еще люди! Крадут последний кусок хлеба… Долго нам идти к идеалу человечности, долго…
Димитров сделал несколько шагов по кабинету и указал на стул возле стола:
— Прошу вас.
Васил Коларов сел. Он не знал, как перевести разговор на то, что привело его сюда. В последнее время в газетах и по радио участились сообщения о бомбардировках Софии. Была какая-то упорная, планомерная жестокость в этих нападениях английских и американских военно-воздушных сил на беззащитный город. По количеству самолетов, по числу сброшенных бомб было ясно, что трагедия войны не миновала и болгарский народ: иллюзорная война превратилась в жестокую реальность. В нападениях чувствовалось издевательство сильного над слабым. Ужасные налеты воздушных эскадрилий, которые безнаказанно бомбардировали болгарскую столицу, а потом спокойно фотографировали результаты содеянного, заставляли его глубоко переживать трагедию своего народа. Пусть правители глупы, но в чем вина простого рабочего или ремесленника, который работает за кусок хлеба? В эти дни в руки Коларова попал американский еженедельник со снимками разрушенной Софии, он долго рассматривал их, и в груди закипал гнев. Те, кто оттягивал открытие Второго фронта, спешили разрушить этот город только потому, что они не войдут в него первыми. Коларов подозревал их в нелояльности по отношению к советскому союзнику. Эта мысль и привела его к Георгию Димитрову, он хотел поделиться с ним своими подозрениями, а сейчас думал, с чего начать. В общем-то, разговор о человечности — подходящий повод… Тяжело вздохнув, Коларов сказал:
— Новости из Болгарии не очень-то радостны…
— Почему? Что там?
— Они разрушают нашу столицу…
— Они разрушают ее по вине тех, кто с таким легкомыслием держался за фалды Гитлера… — подхватил Димитров и, опершись локтями о стол, долго молчал. Коларов смотрел на его высокий, изрезанный морщинами лоб, на сильно поседевшие волосы, на складку между бровями. Во всей его фигуре было нечто монолитное, суровое и одновременно душевное, то, что может быть свойственно только сильной личности. Димитров никогда не рисовался, не выносил эффектной позы, был чужд личного честолюбия, ему претила лесть. Льстецов он тут же обрывал своим характерным: «Ладно, ладно, хватит уж…»
И сейчас, глядя на его пышные волосы, сильные руки с короткими пальцами, как бы ощупывая взглядом темный поношенный костюм, Коларов невольно сравнивал его со знакомыми или случайно встреченными людьми. Некоторые из них были смешны своим стремлением любыми средствами завоевать уважение, как-то выделиться, чем-то блеснуть — золотыми часами, чужой ли мыслью. Другие хвастались мнимыми подвигами, считали, что их недооценивают, мечтали о великих делах, всегда старались переводить разговор на себя. Пик славы Димитрова пришелся на времена Лейпцигского процесса, когда он стал символом борьбы с фашизмом, захватившей весь земной шар, но он никогда не принимал позы мудрого вождя, ступившего на пьедестал бессмертия. Он был слишком земным, чтобы позволить себе что-нибудь в этом роде, да и смерть Мити вырвала его на некоторое время из водоворота напряженных будней, сделала мягче и созерцательней. Коларов впервые видел его таким, он начал даже бояться за него. В железном Георгии Димитрове появилась тонкая трещина, называемая отцовской любовью, о которой и сам он, наверно, не подозревал. Правда, люди, окружавшие его, давно могли ее приметить, зная, как он любит детей, сколько времени отдает встречам с пионерами, с «будущим человечества», как он их называет. Тот факт, что он усыновил дочь прославленного китайского революционера и сына болгарского коммуниста, давно должен был сказать им об этой слабости несгибаемого борца. И, словно уловив ход мыслей Коларова, Димитров опустил ладони на стол и сказал:
— Бомбят… Убивают… Но почему же дети должны гибнуть под бомбами?.. За что?.. В чем они виноваты?..
— А нельзя ли тут что-нибудь сделать?
— Что?
— Попросить союзников прекратить бомбардировки. Когда я слышу об их налетах, начинаю думать, что они совершают их специально… Немцы в Афинах и в Белграде, но ни Афины, ни Белград не бомбят… Разрушают нашу столицу, потому что боятся, что Красная Армия их опередит… А уцелевшая Болгария не создаст экономических трудностей победителям…
Мысли Васила Коларова повисли в тишине кабинета. Димитров продолжал стоять, опершись ладонями о стол, словно ничего не слышал. Через приоткрытое окно донесся звон кремлевских курантов. Крыши зданий отяжелели под пластами позднего мартовского снега. От Москвы-реки слабо веяло пробуждающейся весной… Надо что-то делать… Коларов, возможно, прав. Димитров поднял телефонную трубку…
