Развигоров не ошибся. Он породнился с главным редактором той самой безответственной газеты. Девушка вроде ничего, но красавицей не назовешь. Такие встречаются везде и всюду. Зато приданое богатое. Отец объявил на свадьбе, что дает за дочерью доходный дом, переписывает на молодых квартиру и весьма крупную сумму денег. Жених сидел возле невесты, уставившись в стол мрачным взглядом пьяницы. Какая-то холостяцкая богема орала в углу ресторана, на все лады восхваляя художника. По мнению приятелей выходило, что его новые полотна гениальнее всего того, что до сих пор создано в болгарском изобразительном искусстве. Гатю Развигоров, гордившийся талантом сына, не скрывал своего благоволения к его друзьям. После каждого тоста он одобрительно кивал. Для Константина Развигорова оказалось неожиданностью, что на свадебное приглашение отозвались весьма высокопоставленные лица. Он не мог понять, откуда у его дяди такие связи. С большинством этих людей он был на «ты». Исключая регентов, за его столиками сидели деятели всех политических толков. Но больше всего Развигорова удивили пладненцы[19]. Их представитель тоже поднял тост во славу жениха. Значит, он пришел сюда не для того, чтобы уважить газетчика. Гатю Развигоров, сильно раздавшийся, с глубокими морщинами и кожей, похожей на древний пергамент, с чернильными пятнами на пальцах, только и делал, что с какой-то суровой торжественностью, почти что священнодействуя, поднимал бокал. Он часто обращался к Константину Развигорову, называя его по-родственному Косьо, показывал на незнакомые ему литературные светила с подчеркнутой фамильярностью, представляя его некоторым из них как человека, пренебрегшего министерским креслом. Выходило, что его отказ войти в кабинет Божилова расценивается как большой подвиг. Отец невесты тоже не страдал скромностью, но об этом знали давно.
Развигоров и его жена ушли рано. Когда они поднялись, молодожены тоже встали из-за стола, чтобы их проводить. Константин Развигоров пожелал им счастливой семейной жизни, а художнику — большого имени в искусстве. О пишущей машинке ничего не сказал. Ее передали молодым вместе с его визитной карточкой. Елена подарка не одобрила. Она бы предпочла подарить молодой какое-нибудь золотое украшение. Драгоценности ценятся больше, чем пишущие машинки, пусть даже самой известной фирмы.
На автомобиле ехать было нельзя — выпал снег, красивый, как в сказке. Пришлось нанять сани до Чамкории. Ехали молча. Развигоров мысленно был где-то далеко от земных забот. Белая зимняя картина так очаровала его, что он вздрогнул, когда жена прервала молчание:
— Люди знают, на ком жениться… А наш…
— Что «наш»? — перебил он ее.
— Сглупил, вот что.
— А по-моему, оказался умнее всех нас…
— Умнее? Что же тут умного? И тебя сбил с толку…
— Меня? Каким образом?
— Если бы ты сейчас был министром, Божилова не проходила бы мимо меня, как мимо турецкого кладбища…
— Я думал, ты выше этого, — бросил Развигоров и замолчал до тех пор, пока они не вошли в теплый, протопленный холл.
Дочери уже разожгли камин. Служанка приняла пальто, сначала у мадам, потом у хозяина. Предупредила, что в доме — посетитель. Развигоров не удивился гостю. Управляющий мельницей, бай Тотю, часто приходил рассказать хозяину, как идут дела. Обычно они беседовали в конторе, но сейчас телефонная связь была ненадежной, и управляющий решил прийти прямо сюда. Развигоров пригласил его в боковую комнату, служившую и кабинетом, и столовой.
— Ну что? — спросил он, отодвигая подушку, чтобы сесть.
— Плохо, господин Развигоров…
— Что-нибудь случилось? Уж не сгорела ли мельница?
— Да нет, — виновато улыбнулся управляющий. — Моторист муку ворует. Я давно за ним следил. Оказалось, помогает партизанам.
— И что ты сделал? — поднял брови Развигоров.
— Что сделал? Решил доложить вам…
— А полиции? Властям?
— Ничего не говорил.
— Тогда слушай меня. И впредь — никому ни слова. Если еще будет брать — дай, но скажи, что даешь с моего согласия. А поймают их — ты ничего не давал, и я ничего не знаю. Понял? И со мной у тебя никакого разговора сейчас об этом не было. Если что, принес-де мне немного белой муки для баницы[20]… Господа, мол, очень любят хорошую баницу… Понял?
— Понял.
— Если тебе негде ночевать, оставайся. Устроим.
— Да нет, я пойду…
— Ну, смотри. И помни — ты ничего не говорил, я ничего не спрашивал…
