Она скользила вверх и вниз, вначале медленно, как будто хотела сперва подробнее обследовать вторженца. Потом с тихим стоном опустилась вперёд и обеими руками вцепилась мне в грудную клетку так, что синяки были обеспечены. Движения её становились быстрее, и через некоторое время она вошла в стабильный, почти механический ритм.
Я смотрел на неё со странным безучастием. Как будто наблюдал со стороны дело, которое происходило между нею и моим членом и не имело ко мне никакого отношения. Глаза её были закрыты, казалось, что она вслушивается лишь в себя, целиком сосредоточившись на том наслаждении, которое она добывала из меня.
Её груди ритмично покачивались, основания сосков темнели в сумерках, которые ещё не стали светом, но уже не были тьмой. Вид этих грудей на полную катушку врубил взаимодействие между моей гормональной и нервной системами. Я вцепился в них, на что она отреагировала с протяжным рыком. Значило ли это, что ей нравится? Я не знал, но исходил из этого. Мне-то нравилось — заполучить в руки эти невероятные, тугие ниппеля, и то, что мне это нравилось, кажется, привело к тому, что я дал себя втянуть в то наслаждение, которое разыгрывалось между её ляжками.
Она начала дрожать всем телом и выбилась из ритма. Я обхватил её бедра и попытался со своей стороны задать такт, но она уже переключилась на другую передачу, с хрипом ускорилась, её таз колотился о мой в бешеном темпе, и в конце концов она кончила, с неслыханной энергией и грудными криками, и её оргазм не прекращался до тех пор, пока не взорвался и я.
Потом она со стоном опустилась на меня, мокрая от пота, и так и осталась лежать. Я гладил её, свободный от всяких мыслей.
Она наконец подняла голову, испытующе взглянула на меня и подалась вперёд, чтобы коротко поцеловать в нос. Потом встала с несколько принуждённой улыбкой и без единого слова исчезла. Тут же я услышал шум душа.
Рассвет между тем обозначился. Я со слабым ужасом осознал, что это значит:
Я повернулся на другой бок и закутался в одеяло. При этом взгляд мой упал на фотографию, висевшую над изголовьем кровати. Она была единственная в спальне, насколько я мог видеть: чёрно-белый снимок большого формата, на нём светловолосый мужчина чуть за тридцать, со странно растерянным видом.
Что бы это значило?
Должно быть, этот вопрос я блаженно заспал, поскольку проснулся лишь, когда Биргитта, свежепричёсанная и полностью одетая, поцеловала меня в лоб.
— В термосе на столе свежий кофе, — сказала она как ни в чём не бывало. — И когда будешь уходить, захлопни за собой дверь, о'кей?
Я заморгал.
— Как же— так, а ты куда?
— Я учительница, радость моя. Мне надо на работу. Я указал на фото.
— А это кто такой?
По её лицу скользнуло выражение, которое я не мог истолковать.
— Мой бывший муж, — сказала она и посмотрела на свои наручные часы. — Мне пора. Будь здоров.
И она ушла. Я слышал, как захлопнулась дверь квартиры, потом её шаги на лестнице, потом всё стихло. Я перевернулся, посмотрел на лицо мужчины на фото и попытался понять, в чём тут, собственно, дело. Её бывший муж? Для чего она повесила над кроватью портрет мужчины, с которым уже рассталась? Это что, акт изощрённой мести?
Я встал с постели с недобрым чувством, что меня просто использовали.
Но как там говорят? Даже плохой секс — хороший секс. Я чувствовал себя новым человеком, когда ехал назад в город, приняв душ и позавтракав. Несмотря на все странные привходящие обстоятельства, мне было хорошо — от секса и, может, ещё больше оттого, что я наконец выспался.
Нерешительному снегопаду пришёл конец, зато ощутимо похолодало. Отопление машины работало на полную мощность, но не справлялось с морозом. По улицам свистал неумолимый, равномерный ветер, дёргал деревья за голые ветки и выдувал из тела последнее тепло.
Я не мог бы поручиться, что причина только в ветре, но чувствовал я себя словно свежепроветренный.
И в голову мне пришла идея, где я могу попытаться найти Димитрия.
Русская православная церковь Стокгольма находится на Биргер-Ярлсгатан, и надо хорошо знать, что ты ищешь, иначе её можно и не заметить. Прошло уже много лет с тех пор, как я однажды высаживал здесь Димитрия, поэтому хоть я и знал место, мне пришлось дважды проехать по улице вверх и вниз, прежде чем я его нашёл.
Эта церковь размещалась внизу жилого дома, который находился между магазином велосипедов и журнальной лавкой. Дорожка от тротуара вела к бедному деревянному порталу, отгороженному зеленой решёткой. Он был меньше основного входа в дом и отчаянно напоминал дверь в аккуратный угольный сарайчик. Над ним на штукатурке был нарисован золотом восьмиконечный православный крест на голубом фоне, а рядом с дверью висела застеклённая витринка с объявлениями для общины и расписанием богослужений.
