Нобелевская премия полностью

К тому времени сравнительно маленькая лаборатория, которую «Рютлифарм» держал в Швеции и которая работала под руководством Хунгербюля, должна была организовать как тестовые испытания, так и рекомендации по терапии. И первое, и второе было запланировано как фальсификация в чистом виде. Тестовые испытания должны были проводиться таким образом, чтобы около тридцати процентов всех подростков мужского пола были диагностированы как СЮА-позитивные. Что при этом измерять на самом деле, Хунгербюлю было все равно. Может, уровень тестостерона, написал он и тут же предался размышлениям о том, что контролирующие органы, возможно, будет легче обвести вокруг пальца при помощи теста на генетическом уровне: Основой для теста можно было бы сделать какие-нибудь рецепторы на клеточной стенке.

Решающим преимуществом теории СЮА было то, что она заведомо включала в себя возможность СЮА-позитивности даже самых послушных тихоней. В таком случае можно было просто утверждать, что предрасположенность к этому хоть и имеется, но не находит выражения. И затем обложить это звучным, импозантным латинским определением. «Чем-то наподобие вегетативной дистонии или какие там ещё бывают диагнозы застенчивости», — написал Хунгербюль. Лечение, в конечном итоге, должно состоять в том, что детям станут прописывать подходящую смесь психотропных средств, которая избавит их от желания драться.

— Всё это просто одно большое свинство, — подвёл я итог, в общих чертах описав Димитрию содержание прочитанного до середины документа. — Только Кристине это не поможет. Это стало бы хорошей пищей для газет, не будь они все куплены, а в остальном…

— Эх, люди, — сказал Димитрий и тяжело поднялся. — Пойду лягу. Или хотя бы оденусь. Холод собачий. — Несмотря на своё заявление, он так и остался стоять. Видимо, это решение его перегрузило.

Я продолжал листать, переворачивая страницы. Дальше я наткнулся на что-то вроде текущего дневника проекта. Одиннадцатого октября Хунгербюль записал: Вот чёрт, Нобелевская премия достаётся, как нарочно, одной нашей научной сотруднице! Как не вовремя. Лишнее внимание общественности. Придётся прервать опыты в детском доме как минимум до конца года. Кольстрём будет недоволен, ведь мы только начали.

— Кольстрём? — споткнулся я. — Что ещё за Кольстрём?

— Что? — буркнул Димитрий, рассеянно потирая плечи и вперившись взглядом в одну из своих икон.

— Они уже проводят какие-то опыты на детях, и в этой связи упоминается однофамилец директора детдома, в котором я рос, — сказал я, снова перелистывая назад и лихорадочно просматривая страницы, нет ли там ещё упоминания этого детского дома. Хунгербюль ведь педант, где-нибудь он наверняка его записал…

— Ну, вряд ли это он, — сказал Димитрий.

— От него всего можно ждать, — сказал я. — Кольстрём как раз такой тип. В те времена он экспериментировал с нами даже по своей инициативе: давал нам какие-то таблетки, чтобы мы были послушными. Послушными! Как я ненавижу это слово.

— Я знаю. Ты мне уже сто раз про это рассказывал, — терпеливо вздохнул Димитрий. — Но такое совпадение невозможно.

Я его почти не слушал. Я наклонился вперёд, сполз с кресла на колени, разложил отпечатанные листы на полу и пробегал по строчкам текста на чужом языке, водя по ним пальцем. Где-то это должно быть. Хунгербюль всему вел учёт, протоколировал каждую мысль и каждое событие.

— Гуннар… Ты чокнулся. Кольстрем не такая уж редкая фамилия.

Я его не слушал. Детский дом попадался в тексте не раз. Но какой? Где?

— Ладно, пойду надену что-нибудь. Холод зверский. Я чувствовал, как в моих жилах пульсирует кровь. Мой охотничий инстинкт пробудился и взял командование на себя, он выпарил из моего тела всю водку и заменил её на адреналин. Вот. Запись почти годичной давности. Интересный контакт: сегодня утром познакомился с другом моей экономки. Надзорный куратор освободившихся из тюрьмы. Сказал ему, скорее ради шутки, что у него ведь, в силу профессии, должны быть хорошие связи с преступным миром. Ответ был такой: да, а что именно вам нужно? Кажется, он принял это всерьёз. Его зовут Пер Фаландер, он живёт в Бьёркхагене.

— Собака, — невольно простонал я. — Проклятая собака…