Ее веки отяжелели, словно она захмелела. Она превратилась в сплошной жаркий расплавленный тигель интимного наслаждения. Все ее существо сосредоточилось на необычайном соитии с именно этим человеком. Она ощущала все больше и больше, все до мельчайших подробностей. Энн все еще смотрела ему в глаза, погрузившись в этот темный взгляд, когда насыщение вырвалось за пределы точки возвращения. Его лицо исчезло, погрузившись в солнечный свет и мрак. В ушах у нее звенят ее же крики. Ее открытый рот ощущает влагу и соль – горько-сладкий восторг слез.
– Тише, тише, – сказал кто-то, поддерживая руками ее обмякшее тело. – Тише, любимая.
Его губы целуют ее щеки и веки, легко прикасаются к коже, ставшей вдруг чувствительной, как кончик языка. Она плывет по морю ощущений, понимая все разом – он все еще находится в ней: крепкие мускулы его бедер, шелк ласкает ее ноги, его руки давят на ее спину, ее груди упираются в его грудь, его запах наполняет ей ноздри. И еще Энн воспринимает треск огня, мелкие трещинки на панелях, темный сад за окном, деревья и травы, которые сбегают по своей собственной живой воле прямо к морю.
Наслаждение, одно бесконечное наслаждение.
Она прижалась к нему и заплакала всерьез.
– Тише, – сказал он. – Все хорошо. Все хорошо.
– О да, – сказала она, задыхаясь от плача, – более чем хорошо. Великолепно.
Он откинул влажные волосы с ее лба.
– Сама не знаю, почему я плачу! Понятия не имею… я все еще жду, когда мой рассудок вернется в мое тело.
Джек погладил ее, чтобы успокоить.
– У нас вся ночь впереди.
Вся ночь! А потом он уедет, если не этим утром, так на следующее. Он уедет и никогда не вернутся – разве только, быть может, в гробу…
И словно окунувшись в холодную воду, Энн поняла, в чем состоял риск. Пережить вдвоем нечто столь глубокое – это значит создать нерушимые узы. Джек вторгся не только в ее тело, но и в душу. И может быть – может быть, она сделала то же самое с ним?
Она слизнула соль, все еще оставшуюся в уголках рта, и поняла теперь, почему плакала. Она не знала, о чем просит, когда уговаривала его, когда просила показать ей, насколько порочными могут быть любовные ласки. Но Джек-то это знал. Он знал – и все-таки рискнул?
Энн посмотрела ему в глаза, решив не говорить ничего о своем открытии, решив не утяжелять его бремени. Теперь, когда они зашли так далеко, ей хотелось отдать ему все. Он – ее муж. Что бы они ни сделали, это не может быть дурно. И если они связаны, значит, связаны. Если он мог пойти на риск, значит, может и она. «Когда нет пути назад, нужно идти вперед…»
– Теперь моя очередь, – сказала она.
– Ваша очередь?
– Моя очередь доставить вам такое же наслаждение. Он рассмеялся:
– Вы уже доставили.
– Я хочу прикоснуться к вам. Он закрыл глаза.
– Господи! Вы прикасались ко мне.
– Нет, руками и губами. Я хочу доставить вам удовольствие.
– Я уже получил такое удовольствие, какого еще никогда не испытывал.
– Но ведь есть и большее, да?
– Большее есть всегда, – сказал он. – Теперь у нас, вероятно, будет ребенок?
То была медленная, томная ласка, закутанная в шелк. Джек давал, потом давал больше. Он хотел дать ей весь мир. Она сияла в блаженстве, его жена. Энн была бархатная, горячая и атласно гладкая, его жена. Она ни в чем не отказывала, дарила все, пока он вел ее в долгом танце восторга, пока наконец он не дал своему семени излиться в ее глубину. Дитя, которого он, вероятно, никогда не увидит.
Потом Энн уснула, закутанная в золотистых птиц и дыхание драконов. Джек оторвался от кушетки и, голый, подошел к огню. Горячий пепел зашевелился под кочергой. Он подкинул дров. Огонь сначала рассердился, а потом вспыхнул и согрел его обнаженную кожу.
Он опустил голову на руки и подавил надвигающийся ожог слез.
– Что такое?
Он поднял голову. Прикрываясь шелком, Энн спустила ноги на пол. Легкость и блаженство, которые он дал ей, разгладили ей лоб, умиротворили ее губы, но теперь она хмурилась.
– Джек! В чем дело?
Он криво улыбнулся. Сообщить, что он любит ее, а потом уехать – это невозможно. Поворачиваясь и направляясь к ней, он постарался излучать только спокойную уверенность.
– Ничего, – сказал он, – здесь становится холодно. Разрешите, я отнесу вас в постель.
И он пронес ее через спящий дом. Слуги давно уже легли. Коридоры темные и тихие – дом тайн. Но луна заливала изящную спальню, которую он выбрал для нее, и огонь все еще весело горел в камине.
Джек вынул из постели грелку и уложил Энн в тень белой кровати с пологом. Ее волосы разметались по подушке. Ее зрелый рот улыбнулся ему из темноты. Он понял с полной уверенностью, что она не оставила в его сердце места ни для какой другой женщины.
– Теперь вы уедете в Индию? – спросила она.
– Тише, – сказал он, – спите. Утром я еще буду здесь.
Энн выплывала из сна. Каждая ее пора была тепла, насыщена, удовлетворена. Ей хотелось смеяться. Утро проникало в комнату, принося рассветную прохладу, но в огонь только что подложили еще поленьев. Она села. Джека в комнате не было. Но ведь она и не ждала, что он будет здесь?
