— Не надо, мсье Грачев! — взмолился мой заместитель. — Зачем вы мне все это рассказываете?
— Надо же тебя подготовить, — пожал я плечами. — А то будут тебя пытать — тебе и сказать нечего. А так — хотя бы будешь знать, какая пытка следующая.
— Так вы мне расскажите что-нибудь! — взмолился Мишель.
— Про пытки?
— Нет, что вы! Что вы знаете, чтобы я до пыток все рассказал!
— Это не поможет, — заверил я. — Если слишком быстро расскажешь — появятся подозрения, что ты врешь. И все равно будут пытать.
— Но я же ничего не делал! — зарыдал парень. — Я невиновен.
— В Скагаранском Халифате наличие вины и казнь — две вещи, между собой никак не связанные.
Зря я так. День выдался сложный. И очень нервный. Свалить из города не получилось. Теперь требовалось поспать, накопить сил для вечернего восстания скагов. А Лафер после моих слов начал метаться по камере, долбиться в дверь, крича о своей невиновности. Создавал много лишнего шума. Может быть, инженеру повезет, его вопли достанут охранников и его попросту застрелят до пыток. Если Калаш подведет — мне такое счастье не светит. Накрыв голову подушкой, я уснул.
Мы провели в заточении остаток дня и всю ночь. Вечером нас покормили. Восхитительным ужином из трех блюд с вином и десертом. Похоже — часть фуршета с несостоявшейся свадьбы. Я не очень понимал, что это — какая-то насмешка со стороны Хадаша, или он пытается таким образом показать, что он сам еще не до конца уверен в моей виновности. А, может, пытался извиниться за что-то?
Мишель увидел в такой трапезе плохое предзнаменование, вспомнив, что там, на нашей далекой исторической Родине, его соотечественники устраивали шикарные завтраки приговоренным к смерти перед тем, как повести их на гильотину. Не знаю. Как по мне — враки все это. Зачем кормить человека, чья жизнь вот-вот закончится?
В общем, француз накрутил себя и потерял аппетит. А я отужинал с большим удовольствием.
Я все еще надеялся, вслушиваясь в вечерние звуки. Но в городе царил мир и порядок. Никой пальбы, никакого шума. Ни малейшего намека на бунт. Или Калаш струсил и оставил свою затею со справедливостью и всеобщим равенством, или его тоже взяли. В обоих случаях нам с инженером кранты.
Утром за нами пришли. Но не повстанцы, как я все еще надеялся, а здоровый, мясистый скаг с крохотными рожками, маленькими, поросячьими глазками и кожаном фартуке с бурыми запекшимися пятнами. Сразу видно — конченный садюга. Любитель поиздеваться над заключенными. Палач, причем с опытом. Его сопровождал надзиратель. Этот — наоборот, поджарый, плечистый, с толстой, как у быка, шеей.
Черт осмотрел камеру и сперва двинулся ко мне, но наткнувшись на мой холодный, усмешливый взгляд, замер в нерешительности. Экзекутор наметанным взглядом моментально определил, что со мной придется повозиться. Зато инженер дрожал от страха, как осиновый лист и был готов провалиться под землю.
— Этого, — распорядился палач, ткнув пальцем-сарделькой в Лафера.
— Но я не виноват! — заверещал француз, вцепившись в ножку стола. — Я ничего не сделал! Это все он!
Я хотел вмешаться, но охранник, предугадав мои действия, красноречиво похлопал резиновой палкой по своей ладони. Глупо и бессмысленно. И строителя на спасу, и сам сгину.
Назначенный доброволец продолжал надрывать голос. Его никто не слушал. Тюремщик огрел парня дубинкой по спине, заставляя отпустить мебель, и выволок его в коридор. Крики Мишеля удалялись, а вскоре вообще затихли.
Растянувшись на койке, я ждал своей очереди. Садист очень скоро поймет, что инженер не знает абсолютно ничего. Но пытки вряд ли прекратятся. Чтобы пытать человека, который не может рассказать ничего путного, надо очень сильно любить свою работу. А этот любил. По харе видно.
Солнце поднялось уже высоко. Тени на полу камеры укоротились до предела. Но пока ничего нового не происходило. Я уже начал удивляться выносливости француза, как из-за двери послышался шум. Кто-то с кем-то разговаривал на повышенных тонах. Наконец звякнул ключ в замке, дверь отворилась…
Но на пороге стоял вовсе не палач, а Калаш!
— Не ждал? — улыбнулся скаг.
— Ждал, — признался я. — Но вчера.
— Я так подумал… если все стоят на ушах, то свое преимущество мы потеряли. Нету эффекта неожиданности. Понял, что нужна подмога…
— Подмога? — переспросил я.
— Здрасьте, — высунулся из-за плеча борца за свободу Ашбаш.
Теперь на нем была не куртка и джинсы, как в Горах, а форма времен Пограничной войны и каска с длинным хвостом рыжих волос. Проклятый волосатик!
— А этот здесь как? — удивился я.
— А ты забыл? — рассмеялся строитель. — Он же мой брат!
— Теперь-то этого шанга можно съесть? — с надеждой поинтересовался волосатик. — Он же больше не брат Хадаша?
— Нет, ты что, — возмутился потомок Великого Хана. — Теперь Шангшускаг — мой брат!
