В конце года фронт пополз на запад и самолёты начали бомбить заводы, а потом взялись за сам город. Все немцы переехали в Завеличье, которое пока ещё не интересовало лётчиков. Мы просыпались от буханья взрывов чаще и чаще, до утра тревожно ворочались и не спали — лежали и думали, что будет дальше. Молча. Вслух было страшно.
Гестапо искало подпольщиков, поэтому Рост опасался вербовать новых солидаристов. Со всей своей праведной яростью он бросился учить детей из приходской школы. Вспомнив скаутские умения, он зубрил с ними родиноведение, вырезал из ткани лилии — символ чистоты — и объяснял, какие есть скаутские специальности. Учил складывать пальцы в символ: большой прижимает к ладони согнутый мизинец, закрывая его собой, как старший брат младшего, а остальные пальцы вытянуты, словно стоят в строю.
Скаутские уроки прятались под видом шахматного кружка, с расставленной заранее позицией и тетрадями, открытыми для записи ходов. Под предлогом похода к заброшенной церкви Рост взял детей на несколько дней в лес, учил разбивать лагерь, зажигать костёр с трёх спичек и показывал морские узлы. Почти все старшие увлеклись этой игрой и спрашивали Роста о клятве, которую давали новые скауты. Он обещал принять их в организацию тайно.
Тогда я по-настоящему приблизилась к ним. Борис, Таня, Денис, Женя — вот кого я помню, будто видела ещё вчера. Особенно вился около Роста и мучал его вопросами о богослужении Антон, тот самый. Ему только исполнилось двенадцать, и он был самым младшим.
Почти все приходили к нам на квартиру. Обычно по одному, чтобы без лишних подозрений. Они садились на кухне, заучивали вытащенные Ростом из-за шкафа скаутские тетради и прислушивались к бомбардировкам. Несколько раз приходили их встревоженные родители: близко ли на самом деле фронт? Говорят, всё немецкое начальство уезжает, правда?
Мы ничего определённого сказать не могли. Молитвы о победе звучали всё отчаяннее, но во время возгласов на ектении священники как бы проглатывали имя Гитлера.
В сочельник был отрокам и отроковицам подарок. Рост обещал, что, как только снег стает, он проведёт посвящение в скауты. Оттого рождественская служба казалась ещё более радостной, блестящей, пересыпанной сахарными огнями.
Прошла неделя, и к нам явился отец Бенигсен — без предупреждения, просто постучал в дверь. Осмотревшись в прихожей, спросил, где можно спокойно переговорить. Я зачерпнула воды и дрожащими руками водрузила чайник на огонь. Вдруг проболтались? Но дело было гораздо хуже: через три дня из города увозили миссию. Кто отказался, впоследствии мог эвакуироваться на запад сам, на свой страх и риск, но безо всяких гарантий.
Немцы скрывали, что бои идут уже менее чем в ста километрах от Пскова, а теперь захотели, чтобы служащие миссии немедленно приготовились к отъезду. Конечно, и рейхскомиссариат, и пропаганда утверждали, что эвакуация в Ригу лишь временная и даже полезная, поскольку её можно рассматривать как командировку на богословские курсы в экзархат и оттуда можно ездить в Псков по пропускам в прифронтовую зону, но было ясно, что угроза очень серьёзная.
Все, кто служил до войны, решили остаться. Остался даже отец Ионов, к которому мы ездили в Остров. А приезжие, конечно, эвакуировались. Гримм прислал циркуляр, где отцу Заецу предписывалось следить за сборами иереев и эмигрантов с семьями, а для всех прочих держать отъезд в тайне.
Бенигсен ушёл, и последовала безумная, горячечная ночь. Рост отрицал, что шанса вернуться не будет. Не соблюдая уже никакой конспирации, я яростно перебивала его: хватит врать себе — если уезжаем, то навсегда. Рост закрылся, занавесился. Ещё бы — у него здесь были ученики.
Наконец он встал и закружил по комнате: солидаристы проникали через границы, чтобы оставить в России агентов и передавать через них литературу и сигналы к действиям, когда эти действия понадобятся, — и вот теперь, когда есть шанс, что фронт вновь развернётся на восток, мы тоже должны оставить здесь своих людей. «Добровольно ли? — спрашивала я его. — Разве дети смогут ответственно выбрать?»
Рост падал на колени и молился, а я думала: мы преступники, мы обманываем чужую слабую волю. Было бы честно забрать их с собой — но раскрывать тайну лично каждому было страшно, а говорить с их родителями — и подавно: кто-нибудь сдаст. При этом немцы всё-таки обещали позже эвакуировать всех трудоспособных горожан и их семьи. Нам же точно нельзя было оставаться. Даже мне, учитывая статью с фотографией в «За Родину».
Тогда я сама сложила руки и взмолилась: Господь, в которого я не верю так, как предписано верить, и который попустил тележки с трупами, но всё-таки — если ты существуешь в неведомом мне обличье и силе, направь нас, подскажи нам, что делать с ни в чём не повинными детьми!
