Кое-кого из рижских солидаристов ты, Аста, точно помнишь: Черновых. Вы с Олей должны были учиться вместе полгода или даже год, прежде чем они получили вызов из Соединённых Штатов. Теперь я могу рассказать тебе, что Оля — их приёмная, а не родная дочь. Николай работал тапёром, концертмейстером и по средам учил беспризорников музыке. И вот однажды в его детдом привезли детей из сожжённых латгальских деревень, около которых немцы наткнулись на партизан.
Детдом был переполнен, и поступивших хотели отправлять ещё куда-то, но все они оказались ужасно голодными и замёрзшими. Николай бегал по квартирам дома, где они тогда жили, и рассказывал всем о случившемся, и некоторые семьи решились забрать несколько детей. Они с Ириной, его женой, тоже подобрали ребёнка — Олю, которая сидела в углу и смотрела на свои перемазанные сажей сожжённого дома руки. Когда мы познакомились, она уже разговаривала, и я взялась учить языку её и их собственную Наташу.
Остальные солидаристы были большей частью юны и холосты, но не слишком отличались от рижских интеллигентов. Хотя я не сразу поняла, в чём их сходство.
Сперва, чтобы чуть-чуть ожить, я попыталась наняться в русскую гимназию. Не вышло: мест не было. Рост, желая понять, как наладить скаутскую работу, переговорил с подпольщиками и узнал, что многие родители, как и Черновы, не смогли устроить детей в эту гимназию и вынуждены довольствоваться латышскими. При этом многие желают, чтобы дети учили язык родителей.
Стараясь как можно реже оставаться в проклятом нашем доме, я металась с прожектом русского образования то к староверам-федосеевцам, то к просветительскому кружку, то просто в гости, где собиралось несколько семей. Рост принимал бесконечных беженцев — комнат не хватало, и ему приходилось уплотнять квартиры, селить людей в бывшую пекарню и лазарет гетто. Я же билась за идею открыть то приходской клуб, то чтения при отделе беженцев.
Утрата надежд как бы освободила меня от страха, о котором я писала: раньше, стоило поссориться, заспорить с кем-то, кто казался опытнее, мудрее, сильнее меня, холод сковывал пальцы, живот и всё естество. Теперь же это пропало. Кровь моя, казалось, уже не могла стать холоднее.
Постепенно я заметила, что начальники от мала до велика вели себя снисходительно, как старшие, как Рост, — ну или просто не видели меня, как тот чиновник, что выписал нам квартиру в гетто. Я заметила, что все женщины, что работали с ними, пребывали на посылках, ничем не распоряжались, кроме столовых и прачечных. И тогда до меня впервые дошло: «подсоветская» — важное слово обо мне, но не решающее; решающее — «девочка».
Это ударило меня током и одновременно показалось пошлым. Возникла перед глазами мать и её поклонение перед эмансипанткой Коллонтай. Но тут же я вспомнила и противоречие, которое открылось мне с её помощью: давая одной рукою свободу в чём-то, удобном ей, другой мать принуждала меня неосознанно искать её благосклонности.
Здесь было то же: сражаясь с большевиками, их ложью и угнетением, и эмигранты, и солидаристы не замечали, как сами низводят женщин до обслуги. Женщинам надлежало не докучать, быть удобными. Это объяснялось военным, боевым временем вокруг, когда лишь мужчины могут быть стойкими и оправдывать доверие немцев. Кроме того, само возвращение к старому церемонному укладу, когда муж стоял выше жены и снисходил к её занятиям, считалось манифестом против большевистской уравниловки.
«Господи, ну что ты выдумываешь, — возмущалась Ирина, — все мужчины устроены так, потому что по-другому нельзя: мы с детьми и, значит, дома. А они работают». Я заглянула к ней вечером, но уставший Николай отдыхал на софе, и она шикала на детей, чтобы не гремели посудой. Тогда я ушла и вернулась утром.
«Всё на том стоит: если дама работает, значит, не всерьёз, не на ответственном месте. Или, значит, детей у неё ещё нет, как у тебя, или вообще она бездетная… Вон коммунисты отменили старые порядки. Дали голосовать! Очень мне это нужно… Деток полно брошенных, беспризорников — вот где женская работа. К тому это наша предрасположенность. Может мужик детьми заниматься? Если и может, то недолго… И вот что ещё: знаешь средь учёных или композиторов хоть одну женщину? Нет? То-то. И не надо нам. Не наше это».
Я слушала её и завидовала, как ловко она управляется с посудой, одеждой, своей дочерью, приёмной дочерью, собой. Как хохочет, достаёт билеты в оперу, обустраивает всех и вся, виснет на рукаве у полицейского, который тащит в участок беженца, повздорившего с лавочником, и отбивает жертву…
